Make me feel like i am human again

      После того, как мы посидели и немного разговорились в кафе, Майк всё же привёл меня к себе домой после аптеки. Когда я принял таблетки всё стало гораздо лучше, хоть и не сразу. Пропали эти мрачные тёмные образы повсюду, ощущение нереальности происходящего тоже испарилось, как будто его и не было. Теперь было просто… Так спокойно и хорошо.       Мы сидели на кухне и пили чай. Майк рассказывал о том, какая группа ему нравится, почему… Во время всего этого он так мило запинался, даже забывал, о чём говорил. Но это не вызывало отвращения. Каждый раз, когда он запинался и переставал говорить, он обречённо смотрел на меня, как будто прося помощи. Я не мог сдержаться и всегда напоминал, где остановился Шмидт. Речь зашла об исполнительнице той группы.       — А… Так вот! Вроде как, Джеки пыталась покончить с собой, когда они уезжали в Китай. Или Японию. Похуй, всё равно там одни азиаты живут, — Майк неловко отмахнулся и посмотрел на меня так, будто ожидая, что я буду читать ему нравоучения. Конечно, он частично был прав насчёт того, что в Китае и Японии живут только азиаты, но по национальностям они всё же хоть как-то отличаются. Однако, мне действительно не хотелось отталкивать его от себя. Майк как будто боялся сказать лишнего, но из-за травмы не мог спокойно подумать о том, что может случиться после сказанного или сделанного им. — Как думаешь, почему?.. У неё же просто шикарная жизнь, она певица такой охуенной группы.       — Наверное, были причины.       Я спокойно пожимаю плечами, широко улыбаясь ему. На самом деле, всё, что он рассказывал о Runaways было бы гораздо более скучным, если бы он не приправлял это своими фирменными внезапными возгласами с примесью матов в каждом предложении. Раздражающе, но в то же время так притягательно, что я бы даже мог сказать, что у Майка есть определенный талант в повествовании. Он увлеченно рассказывал мне всё, что знает об этой группе, даже напел несколько песен, включая свою любимую Cherry Bomb, но позже вдруг затих, глубоко вздохнув. Я и забыл, сколько это всё дело длилось, но, видимо, довольно долго, раз даже Шмидт устал говорить настолько, что у него даже одышка появилась.       — Ну как? — Улыбается. Так улыбается, что даже на душе кошки скрести перестали… — Хочешь, я тебе на работе послушать дам? Я там свой плеер оставил, вроде… Дома найти никак не могу.       Я автоматически киваю, будто из вежливости, но не до конца. Он так горит своим увлечением, что отказывать ему в том, чтобы хотя бы попробовать прослушать небольшой отрывок, будет попросту несправедливо. Я вдруг снова слышу звуки издалека, эхом раздающиеся у меня в голове, будто мои собственные мысли: «Лысый ублюдок…»       Я вдруг снова прихожу в себя из-за того, что Майк положил мне руку на плечо. Он недовольно и недоуменно одновременно смотрит на меня, не понимая, почему я вдруг так затих. Тогда-то я впервые заметил, что на самом деле у него есть гетерохромия: один глаз был чуть более зеленоватым, чем другой. Интересно, как бы он смотрел на меня, если бы знал, что я сделал? Думаю, в этих глазах я не видел бы ничего, кроме ненависти. Тот несчастный случай, как ни крути, произошел по моей вине. Я должен был проверить, хорошо ли работает красный лис в пиратской бухте, но решил пренебречь этими обязанностями и просто осмотрел его внешне. Из-за меня теперь этот несчастный парень имеет некоторые проблемы с головой. Мы, в некотором роде, даже похожи, но… Почему я вообще задумался об этом?       — Ну ты чё завис-то? — Его голос снова пробивается сквозь появившийся вновь шум в моей голове. Слова Майка доходят до меня удивительно четко, будто весь кошмар, что происходит с моей головой — всего лишь выдумка, какой-то глупый сон. — Пойдем уже чай пить, я заебался тут пиздеть в одну харю для тебя. Расскажешь мне сам чё-нибудь, или просто за жизнь попиздим.       — Просто уже придумываю, как бы тебя в кровать затащить, — Не сдержался, и снова съязвил, чтобы увидеть смущение на хмуром лице Майка. Давненько-же я себе такого не позволял, и Шмидт, похоже, тоже так думал, поэтому даже не сразу понял, как реагировать на эту фразу. Мне тоже в некоторой мере стало неловко на секунду, но, поймав на себе его уже привычно рассерженный взгляд, я почему-то убедился, что всё в порядке. — Да, давай поговорим ещё о чем-то.

***

      Я прохожу вместе с ним на кухню, чувствуя, как моя голова снова начинает ныть. Я не должен пить больше четырех таблеток в сутки, это показание моего лечащего врача, но мне так больно… Я болезненно глухо мычу себе под нос, помассировав переносицу. Майк отодвигает стул для меня и уже отходит к чайнику и прочим прибамбасам для чаепитий (В его случае — кофепитий), но оборачивается и недоуменно смотрит на меня, услышав моё тихое мычание. Я мотаю головой, мол, нет, ничего не случилось, но темнота снова начинает сгущаться. Я чувствую это почти физически, и в этот же момент понимаю, что действие таблеток от галлюцинаций уже кончилось. Мне становится так тошно, будто я маленький мальчик, которого вот-вот должен выпороть отец за какую-то оплошность вроде двойки в дневнике или чего-то подобного. Вот и подошла наша идиллия к концу.

«Помоги… Мне…»

Замолчи. Прошу тебя, замолчи.

Только не сейчас.

      Голос приближается, переходя в крик. Я рефлекторно зажимаю уши, опрокинув какую-то посудину со стола, и медленно оседаю на стул. Детский пронзительный крик застыл в моих ушах, оглушая меня, переливаясь из визга в рычание, плач, вопль и пронизывающий до костей смех. Мне нужно срочно что-то придумать, нужно срочно выпить какую-то таблетку… Недолго думая, я окидываю взглядом светлую, слегка загаженную кухню Майка, пока тот недоуменно смотрит на меня, в дрожащих руках держа пустую кружку. В его ногах я замечаю подобие останков ребенка, тянущего к нему свои тонкие, полусгнившие, испачканные в собственной крови руки. Ребенок кричит, молит о помощи, просит не убивать его и старательно цепляется за ногу Шмидта, а тот, как и ожидалось, ничего этого не видит и не чувствует. Он лишь понимает по моему взгляду, что что-то не так. Что снова что-то произошло, из-за чего я не могу нормально взаимодействовать с ним прямо сейчас.       Я закрываю глаза, делая несколько глубоких вдохов и пытаясь успокоить себя. Вопль ребенка приближается. Я никогда не испытывал тактильных галлюцинаций, поэтому был почти уверен, что и в этот раз ничего не произойдет, но…       Я вдруг почувствовал прикосновение влажных, ледяных детских пальцев на своей ноге. В этот момент у меня сердце в пятки ушло. Я просто не мог пошевелиться, сзади кто-то схватил меня за шею, цепким движением таких же холодных, тонких, слегка испачканных в чем то пальцев сдавив её… Я больше не мог дышать.       — Вин, что с тобой? — голос Майка звучал уже более приглушенно, но все еще так отчетливо продирался сквозь все эти крики, стоны боли и прочий пиздец, который я прямо сейчас слышал. Я попытался что-то прохрипеть, но речь из моих уст буквально отказывалась выходить. Я переложил руки себе на шею, пытаясь отцепить от неё детские ручонки, но всё тщетно. — Винсент!       Через пару секунд, казавшихся мне вечностью, я почувствовал, что мне кто-то силой заталкивает таблетку в рот. Я попытался проглотить и тут же закашлялся, наконец получив доступ к воздуху: галлюцинации ненадолго ослабились. Я наконец то снова могу увидеть, что вокруг меня происходит, и первое, что я заметил, это сосредоточенное лицо Шмидта, который все еще зажмал мне рот своей перебинтованной ладонью, при этом поглядывая мне в глаза так, будто я наблевал ему на ковёр в четыре утра. Вроде взволнован, а вроде и немного раздражен. Крики медленно угасают, мои ноги и шея согреваются, давая понять, что всё уже кончилось. Что я могу вздохнуть полной грудью и не волноваться о том, что в ближайшее время снова произойдет что-нибудь ужасное.       Майк не сразу понял, что я пришел в себя, поэтому я взял его за запястье, и, немножко нахмурившись, убрал руку охранника от своего лица, немного криво улыбнувшись ему. Блять, надо же было так проколоться, чтоб у меня такой сильный приступ начался рядом с человеком, важнее которого для меня сейчас никого не найти.       — Майки, я в порядке, — Совершенно неубедительно вру я. Шмидт косится на меня, но руку не убирает. Задумался о чем-то?       — Отпусти, — Мягко просит меня охранник и опускает взгляд чуть в сторону. Я могу видеть, как на его щеках играет легкий румянец, свойственный всем живым и здоровым людям, но конкретно на лице Майка я такого почти не замечал. — Нужно убрать осколки, чтобы ты, психованная башка, не решил их слопать вместо какого-нибудь печенья.       И то верно. Я разжимаю свои пальцы, выпуская из, как оказалось, довольно крепкой хватки руку Шмидта. Он отстраняется и выходит из комнаты на какое-то время, оставляя меня наедине с моими не самыми светлыми мыслями.