Город Без Страха

Редкие снежинки падали с неба. Ясный холодный свет первого зимнего дня заливал пустынную местность, нетронутый снег под ногами. Шарапова с Жегловым. Так вот они какие — небеса… Или не небеса. Но факт остаётся фактом: он вышел сюда к Глебу. Из тоннеля, который уже исчез. Пропищал в последний раз аппарат. Стих вдали голос профессора. Он умер. Они оба умерли — хотя с момента смерти Жеглова прошло уже семнадцать лет. Есть ли они здесь — года?.. Он вцепился в Глеба… боялся, что тот отпустит… боялся — долго ждать новой встречи… Боялся выжить. Но теперь уже неважно. Поначалу казалось — на пустыре они возле магазина, том самом месте, где арестовывали когда-то бандитов из «Чёрной кошки»… месте встречи, которое изменить нельзя. Потом — вроде как изменился пустырь немного, будто во сне; тот самый он, да не совсем тот, и не зданиями окружён, а равнина это, вдалеке переходящая в город. И пошли они по этой равнине — к городу. Две пары сапог хрустели по тонкому слою свежевыпавшего снега, не приминая его. Шарапов взглянул на Жеглова — тот был в старом своём кожаном пальто, только чёрной шляпы на голове не хватало. — Пешком? — спросил Шарапов, и голос растаял в морозном воздухе. — До коммуналки? — Можем пешком, — подтвердил Жеглов. — Можем на трамвае. Или, — он усмехнулся, — хочешь, чтобы Копырин на «фердинанде» подвёз? — Копырин? — повторил Шарапов, и воспоминания — давние воспоминания вернувшейся молодости — захлестнули с новой силой. — Он тоже здесь? Спросил — и сам себя мысленно обозвал дураком. Где же ещё быть старику Копырину? Давно ведь уже умер. Как и Михал Михалыч. — Здесь, — мягко ответил Жеглов. — Многие здесь. Шаг, ещё шаг. Похрустывает под ногами девственно-чистый снег. Шарапов почувствовал радость — и тут же, секундой позже, плеснуло в груди что-то тёмное, словно тень давнего испуга. Вспомнил, как притащили его в логово «Чёрной кошки»… лица бандитов — будто гоголевские черти, притворившиеся людьми… — А те… — голос сорвался, и стыдно было своего испуга, но деть его было всё равно некуда, — кого мы ловили… Глеб, они тоже здесь?.. Мелькнуло совершенно дурацкое — здесь ведь у них и табельного оружия нет. И убить бандитов во второй раз нельзя… так?.. Большинство из них после суда под расстрел пошли… а даже кого и не расстреляли — как того же Промокашку, — всё равно вряд ли до сих пор живы… — Нет, — Жеглов покачал головой. — Не здесь. Я поначалу… тоже об этом думал. Шарапову стало легче. Может, Глеб и не чувствовал того испуга, что он миг назад, — но, видать, и ему было тревожно при мысли о том, чтобы встретиться после смерти с расстрелянными уголовниками. — А где? — равнина закончилась, и Шарапов увидел город — странный, полупрозрачный, размытый, словно нарисованный слишком сильно разведённой водой акварелью, будто тёк мимо них этот город, или текли они двое сквозь него, и проходили мимо люди, не замечая… — В аду? Жеглов снова усмехнулся. — Чёрт его знает. Тут вроде бы тоже не рай из поповских басней. — И не надо, — Шарапов засмеялся. — Говоришь — чёрт знает… А есть он? Чёрт? А господь бог? — Слушай, Шарапов, — Жеглов обернулся к нему, — тебе бы с учёным каким поговорить, а не со мной. Не знаю я. Какое-то высшее начальство здесь, я так понимаю, есть, но нас оно к себе не вызывает. Не удостоились. Шарапов хотел снова сказать: «И не надо», но тут же охнул и дёрнулся — потому что Жеглов прямо посреди размытой акварельной улицы обнял его одной рукой за талию и притянул ближе. — Глеб… Глебушка, — голос снова сорвался, но уже не от страха. — Чёрт тебя… люди же смотрят… — Не смотрят они, — Жеглов не убирал руку, и грела она даже сквозь пальто. — И мы на них не смотрим. Идут своей дорогой, мы — своей… С теми, кого знали, ещё повидаемся. А остальным до нас дела нет. — Но ведь видят же всё равно, — было стыдно и сладко, и хоть и ворчал Шарапов, но очень не хотел, чтобы Жеглов убирал руку. Так бы и идти целую вечность по акварельной улице… — Видят. Может быть. Но поверь, Володя, — Жеглов повернулся, заглянул с ласковой усмешкой в лицо, — здесь никому до наших объятий дела нет. Так что, позвать Копырина, чтобы на «фердинанде» подвёз? Или на трамвай, или пешком? — Пешком далеко будет, — с сомнением произнёс Шарапов. — Наверное. — Не заметим. Здесь расстояния незаметны. — Тогда пошли пешком. Хочу… с тобой вдвоём пройтись. С Копыриным ещё проехаться успеем… да? — Да, — твёрдо ответил Жеглов, и они пошли дальше. Акварельные улицы, скользящие мимо полуразличимые люди, тёплая рука на поясе… Вот он, значит, какой, Город Без Страха, с внезапной ясностью понял Шарапов. Город, где и бандитов нет, и нам с Глебом можно в обнимку пройтись; город, о котором когда-то мы с Варей мечтали. Думали, что станет этим городом Москва через двадцать лет, а теперь ясно, что не будет этого города на Земле никогда, только здесь он возможен, после того, как сквозь тоннель пройдёшь… Он молчал, не говорил ничего вслух. Но чувствовал, что Жеглов слышит каждую его мысль — словно повисает та написанными словами в воздухе — и согласен с ней. Наконец-то они во всём согласны. Наконец-то не о чем им больше спорить. — Иди сюда… Шарапов снова охнул — Жеглов толкнул его прямо к стене какого-то дома, прижал к ней своим телом, схватил за отвороты пальто (чёрного пальто, в котором он перед смертью на скамейке в парке сидел, и откуда оно тут, если сам он помолодел вдвое?..) и, чуть приподняв, как обычно, лицо, жадно поцеловал. Стена за спиной была твёрдой — акварельная там или нет, — Глеб бесстыдно, с приглушённым волчьим рычанием, проскользнул языком в рот, привычно провёл по отбитой кромке зуба… Зуб. Передний зуб, сколотый на фронте. Он же ставил на него золотую коронку — уже после смерти Глеба. Варя к тому времени давно просила. Говорила: Володя, я тебя, конечно, каким угодно люблю, но зачем щербатым ходить? Шарапов на просьбы жены только отшучивался. И не говорил ей, что коронку не ставит потому, что знает, как любит Глеб лизать неровную кромку зуба. А после гибели Жеглова — согласился. Стало всё равно, коронка или нет. Пусть будет так, как Варе нравится. А теперь снова нет коронки, и снова язык Глеба у него во рту, и полузабытый жар растекается по телу, и идут по акварельной улице Города Без Страха нечёткие тени людей, не обращая внимания, кто там милуется у стены… Шарапов обхватил Жеглова, притягивая ближе. Шумно вздохнул в поцелуй. Вот он — Город Без Страха… Наконец они оторвались друг от друга. Жеглов тоже вздохнул, мазнул щекой по скуле — короткая, мимолётная ласка. — Пошли, Володя. — Слушай, Глеб, — возможно, спрашивать об этом сейчас, сразу после поцелуя, было неуместно, но в Шарапове подняло голову его знаменитое упрямство — понял он, что должен спросить, и именно сейчас, ещё касаясь лопатками стены. — А все… кто в бандах был… кто расстрелян был, убит… всех их здесь нет?.. Голос прервался. Захотелось себя обругать — не может даже спросить напрямик… Жеглов помолчал. Его правая рука всё ещё лежала у Шарапова на отвороте пальто — словно хотел поправить или стряхнуть какие-то пылинки. — Про Левченко своего спрашиваешь? — Глеб, казалось, секунду не хотел встречаться взглядом, но потом всё-таки поднял голову. Посмотрел — сумрачно и прямо. — Спрашиваю, — тихо ответил Шарапов. Обговорили они всё уже давно, ещё при жизни, вскоре после поимки «Чёрной кошки». Жеглов, правда, так и не извинился — но никогда не любил Глеб Жеглов извиняться, да и как за такое извинишься? А по большому счёту — кто его знает, стоило ли извиняться. Это смотря с какой стороны посмотреть. Если бы Шарапов не догнал Левченко, если бы Жеглов не выстрелил и тот сумел уйти — что потом сказало бы Жеглову начальство?.. Куда ни кинь… Шарапов посмотрел на полуразмытый город над плечом Жеглова. Тот постоял молча, неподвижно — словно прислушиваясь к чему-то отдалённому. — Здесь, — наконец сказал Жеглов. — Ты… проверил как-то? — Глеб снова казался старше и опытнее — но ведь так и должно быть, раз первым он попал сюда, в Город Без Страха? — Только что? — Не проверял, — Жеглов усмехнулся, и на этот раз усмешка вышла невесёлой. — Давно знаю. Ты ещё не научился чувствовать, кто здесь, а кто нет. Оно не сразу приходит. «Ты ещё не научился». И правда всё как раньше. Научишься чуть позже, Шарапов. Не переживай. Опытным сыскарём тоже никто не рождается. — Тебе неприятно? — голос прозвучал совсем тихо. — Что я о нём спрашиваю? Глеб? Едва не вырвалось: «ты же его убил, ты…» Но — не вырвалось. И правда, решено всё между ними уже давно. Жеглов усмехнулся свободнее, и тень исчезла с его лица. — Выдумываешь опять… Неприятно? Почему? Ясно было, что ты его увидеть захочешь. Увидишь ещё, здесь спешить некуда. Он снова обнял Шарапова одной рукой за пояс, и они пошли дальше по улице. — И отца увидишь, и мать, — говорил Жеглов. — И кого пожелаешь. И Левченко своего. — Увижу, — Шарапов кивнул, на душе у него стало легче, но тут же он требовательно спросил: — А потом что? К тебе вернусь? Не будет такого… Интересно — можно ли потерять друг друга в Городе Без Страха?.. — Не будет ничего, — Жеглов повернул голову, и в его усмешке проскользнуло что-то добродушно-волчье. — Запомни, Шарапов: мой ты теперь. Навсегда. С кем бы на встречу ни сходил, а от меня здесь никуда не денешься. Снова стало легко. Мелькнуло — где сейчас Левченко?.. С семьёй, может, с родителями… Но упрямство всё не опускало голову. — А ты с ним виделся? С Левченко? — Зачем? — резковато спросил Жеглов. — Прощения просить? За то, что долг свой выполнял? Или, может, он должен был передо мной извиниться за то, что побежал тогда, как дурак, не дав тебе всё про его помощь рассказать? — Прости, — Шарапов опять ощутил прилив вины — и зачем разговор завёл, зачем им ссориться, здесь-то зачем? — Никто не должен… наверное. Зря я… — Вот что, Шарапов, — Жеглов остановился посреди улицы, развернулся всем корпусом, но голос звучал без злости, неожиданно спокойно, почти мягко. — Слушай и запоминай. Я сюда с чистой совестью попал. Какие ошибки в жизни совершал — не со зла и не потому, что хотел совершить. А что спрашиваешь — спрашивай, имеешь право. Недомолвок здесь тоже быть не может. — Прости, — повторил Шарапов. Улыбнулся, коснулся рукой затылка Жеглова, жёстких чёрных волос — здесь же всем всё равно, так?.. — Прости, Глебушка. Я… я тоже не со зла. Не хочу я, чтобы мы по новой ссорились. Хватит. — Хватит, — согласился Жеглов. — Володька, да что ж ты за… Они снова поцеловались, и незнакомые люди проходили то ли мимо, то ли прямо сквозь них. И возникшая было тень исчезла, растворившись в прозрачном воздухе. — Михал Михалыч, наверно, правда заждался, — сказал Шарапов. — Дома. — Пока мы лясы точим, — Жеглов засмеялся и опять обхватил его за пояс. — Пошли давай. Скоро уже.

***

— Я вас уже заждался, молодые люди, — Михал Михалыч улыбался, ставил на стол обёрнутую в полотенце кастрюлю с варёной картошкой и, как при жизни, был похож на старую добрую черепаху. — Хотя если по уму, конечно, то оба вы сюда раньше времени пришли… — Меня будто кто спрашивал, — Жеглов хмыкнул, положил себе на тарелку картошки, взял ломоть хлеба, обмакнул четвертинку луковицы в солонку. — Да и Шарапова тоже. Шарапов, накладывая и себе еды, снова почувствовал слабую тень вины — он ведь, в отличие от Глеба и Михал Михалыча, мог, наверное, выжить? Остаться с Варей?.. А впрочем — кто его знает, мог или нет. Теперь не проверишь. И не было больше сил, и Варя без него справится… — Я и не спорю, — Михал Михалыч согласно покивал на слова Жеглова. — И всё же — сколько хороших людей приходит сюда до срока… Но не будем расстраиваться. Кстати, Володя, — он взглянул на Шарапова, принявшегося за рассыпчатую, поблёскивающую крупинками соли картошку, и улыбнулся снова, — было в старину поверье, что если попадёшь в загробный мир по ошибке, то пока не отведаешь тамошней пищи, можно ещё вернуться назад. Хотя здесь я не знаю никого, для кого вопрос приёма пищи стал бы решающим. И вам, как я понимаю, возвращение тоже в любом случае не грозит, верно? — Верно, Михал Михалыч, — сказал Шарапов и засмеялся — было легко, и не было больше сожалений. — Аппарат пропищал, тоннель исчез. Подумалось — как-то непутёво он объясняет… Но, кажется, собеседники всё понимали. — Тоннель, — задумчиво повторил Михал Михалыч, прожевав картошку с луком. — Я тоже тоннель помню. Подумал: сплю и сон снится, я же спать лёг… Увидел свет, иду на него. Вышел из этого тоннеля — вроде как из бомбоубежища или чего-то похожего, прямо на нашу улицу. Обернулся — нет его, я и пошёл домой… А уже дома всё понял. Михал Михалыч умер во сне. Ещё при жизни Жеглова. — А я и не заметил ничего, — прозвучал хрипловатый голос Глеба. — Почти. Швырнуло меня через тот тоннель, как лист ветром, даже притормозить не мог… Шарапов вспомнил, как цеплялся смертельно раненый Жеглов за его руку. Не хотел он умирать, из них троих, вероятно, больше всех не хотел, он ведь, если подумать, и самым молодым умер, и любимого человека оставлял… Но — слишком быстро вытекала из простреленной груди кровь; потому, вероятно, и не удалось притормозить в тоннеле. Умер ведь за пару минут. И вышел, наверное, не из бомбоубежища на Сретенку, а туда же, куда и Шарапов. Место встречи изменить нельзя… — Михал Михалыч, — сказал Шарапов вслух. — А семья ваша где? Жена, сын? В квартире вроде как мы трое — и всё… — Все здесь, — улыбнулся Михал Михалыч. — Не всех просто одновременно видно. Здесь вроде как… мир слоями, что ли. Как в переливающейся картинке. Объяснить трудно, да и понять не очень… Но при желании со всеми встретиться можно. Только, может, не со всеми скопом. — Не страшно, — Шарапов тоже улыбнулся, потянулся за своим стаканом крепкого сладкого чая. — Главное, что все на месте, да? Посмеялись, доели еду, поговорили ещё о чём-то. Пожалуй, и хорошо, что не со всеми сразу встретился — слишком много было бы эмоций… Михал Михалыч говорит — первым обычно встречает самый близкий человек. Или люди. Вот Глеб его и встретил, на заснеженном пустыре… а теперь они втроём ужинают, как раньше… — А теперь, молодые люди, мне пора, — сказал Михал Михалыч и поднялся из-за стола. — Да и вам, думаю, тоже не терпится остаться наедине. Шарапов едва не покраснел, но Михал Михалыч произнёс последние слова так легко и непринуждённо, словно были они самыми обычными. Вспомнилось — разговор про Эру Милосердия… Шарапов тогда был пьян и под конец уже не особо слушал, но что-то ведь ещё имел в виду Михал Михалыч, не только город, где не будет преступности… Город, где они с Глебом смогут пройтись в обнимку по улицам. Почему бы и нет? Мог ведь Михал Михалыч и это в виду иметь? Мог. Только и это оказалось возможно лишь здесь… А впрочем, и правда — чего расстраиваться. Они разошлись по своим комнатам — обыденно, спокойно, будто при жизни, будто и не было всех прошедших лет. В их с Глебом комнате всё так же стояли кровать, диван, стол с настольной лампой и придвинутый к нему стул, старое пианино, на котором мать учила Шарапова играть в детстве. Всё как раньше. Жеглов тоже когда-то играл Шарапову на пианино… а он даже не спросил, где Глеб научился… — Иди сюда, — голос Жеглова отвлёк от воспоминаний, широкая тёплая ладонь легла на затылок. — Иду, — тихо ответил Шарапов, и в голосе послышалась почти та же хрипотца, что у Глеба. — Иду, Глебушка… За окном, кажется, снова начал падать снег, но в комнате было тепло. И тихо — как если бы были одни они в коммуналке, хоть и знал уже Шарапов, что это не так. Михал Михалыч сказал — здесь мир будто слоями… он сейчас, наверное, с семьёй своей… Жил своей жизнью — жизнью после смерти — Город Без Страха. Можно будет после ласк даже полежать и покурить вдвоём в одной постели. Может, даже одну папиросу на двоих. При жизни они почти никогда себе такого не позволяли, даже когда жили вдвоём; некогда было, да и спешил обычно Шарапов перебраться с дивана Жеглова на свою кровать — мало ли, постучится кто-то из соседей, а у них только одна подушка смята… И подорвать курением здоровье можно больше не бояться. Нечего теперь бояться, совсем. Горячие губы прижались к губам, волна желания прокатилась по телу. Шарапов выдохнул в поцелуй, обхватил Жеглова за плечи, притягивая ближе. И прошедшие в разлуке годы окончательно потеряли значение.