Stillness

Воздух обходится с телом безжалостно. Он бьет по лицу, заставляя задыхаться. Выкручивает конечности, до хруста заламывая позвоночник. Сводит с ума вестибулярный аппарат так сильно, что земля мешается с небом. Весь мир сливается в беспорядочную палитру, лишая возможности провести последние секунды жизни в осознании момента. Обжигая, ломая, забиваясь в легкие, воздух убивает ещё до того, как тело уничтожит земля. Он ледяной, и все то время, что Дазай находится в свободном падении, ему очень холодно. У самой промерзшей земли, его принимает в объятия свежевыпавший снег. Из груди на мгновение исчезает воздух. Глаза болезненно распахиваются, и перед ними плывут миллионы крошечных льдин, поднявшихся к небу. Снег смягчает удар, но падение все равно отзывается в каждой клетке тела. Приглушенно. Мягко, как шаги по припорошенной земле. Поблескивая в свете фонарей, пушистые комки снега падают обратно вниз, нежно касаясь щек. Перед глазами все плывет, но раз он видит хоть что-то, значит ещё жив. Досадно решиться на такой шаг и пострадать зазря. Голова раскалывается, а боль по нарастающей вгрызается в тело. Снег обжигает холодом ладони, и возможно стоит встать, но Дазай не может и пальцем пошевелить. — Серьезное падение. Возле уха скрипит под чужими ботинками снег. Тень падает на лицо, вмиг перекрывая слепящий свет фонаря, но даже это не помогает. Веки не поднимаются, будто заклинившие ставни, и Дазаю остаётся лишь слушать. Хрупкая связь с реальностью ещё остаётся, пока знакомые голоса обращаются к нему. — Но нет ничего, что ты бы не смог пережить. Прикосновения ласковые, легкие. Они стряхивают с лица и волос ледяной снег, неприятно стягивающий кожу. Знающие пальцы ослабляют галстук и расстегивают пуговицы на воротнике рубашки. Дышать становится легче. Жизнь вновь захватывает его тело, слишком от неё уставшее. Она разгоняет по венам кровь и с силой забивает в легкие кислород. Живи. Раз есть тот, кто на коленях стоит рядом с тобой на холодном снегу. — Сумасшествие. Неважно, прошли секунды или годы. Все ощущается так же сильно. Голос тёплый, но его пронизывает тоска. Он принадлежит тем рукам, которые все еще осматривают тело, пытаясь оценить ущерб. То срываясь на шёпот, то вновь обретая силу, этот голос полон боли, будто его обладатель сам пострадал не меньше Дазая. — Эта боль, мой друг. Она всегда будет возвращаться. Второй голос властный и доносится немного издалека. С ним пришёл аромат тяжелого парфюма и решимости. В этом голосе нет волнения, он лишь подмечает факты и будто стоит настороже, охраняя первый. — А может в один день она не придёт? Дазаю хочется утешить. Он бросает все силы, чтобы разлепить глаза и губы и сказать, что все хорошо. Потому что чужая печаль проникает в самую суть его сердца. Но у него не выходит и звука издать. — Возможно. Может это случится уже завтра. Или ещё день спустя. Второй голос чеканит слова с профессиональной уверенностью. Дазай не слушает его. Душе гораздо ближе тихие слова рядом, которые утешают его не меньше рук, бережно подхвативших голову. — Я подожду. Подожду, Мори-сан. — Как скажешь, Чуя-кун. Руки поднимают тело Дазая бережно, но боль все равно настолько сильна, что дальше он уже ничего не слышит. Но голос не оставляет его. В мрачных прерывистых снах он сопровождает Осаму, шепча слова поддержки. И Дазай на мгновение верит ему, и даже хочет жить, потому что если он умрет, то навсегда потеряет этот голос. — С тобой все будет хорошо. Я рядом. Последние слова настолько сильные, что они вытягивают Дазай из темноты и переносят в небольшую светлую комнату, на мягкий удобный диван. Глаза едва способны различить хоть что-то, но главное Осаму видит сразу. Человека, который позаботился о нем после очередного неудачного прыжка с крыши. Должно быть, Дазаю следовало бы злиться на него. Упорно не отводя слезящихся глаз, Осаму смотрит на знакомую спину в просторной футболке, сильные руки и длинные рыжие волосы, прикрывающие шею. Возможно, именно из-за этого человека Дазай так и не может уйти из жизни. Но все же Осаму не находит в себе ни злости, ни отчаяния, ни желания отомстить. Почему же? — Помнишь, о чем мы говорили в прошлый раз? Чуя разговаривает с ним, Дазай уверен на все сто процентов. Не зная даже, что он уже пришёл в себя, Чуя неторопливо ведёт одностороннюю беседу, прерываясь лишь когда раздаётся стук ножа по разделочной доске. — Конечно, ты не водишь машину, но вдруг это поможет тебе понять меня. Солнце вплетается в его волосы, превращая их в пламя, нежно касающееся плеч при движении. Чуя сосредоточено что-то делает — Дазай уже понимает, что лежит на кухне. Пряный запах успокаивает и клонит в сон. Осаму приходится изо всех сил себя сдерживать, чтобы услышать до конца, что ему говорят. — Когда я еду куда-то в ливень, это всегда угнетает. Дождь очень сильный. Впереди ничего не видно. И кругом один лишь мрак, даже если ещё день. Тонко свистит чайник, а потом с тихим щелчком выключается. Чуя открывает шкаф и ведет пальцем по коробочкам. Он делает выбор не сразу, будто пытаясь понять, что лучше подойдёт для его неожиданного гостя. — Но если вдруг я проезжаю под мостом... С шипением вода накрывает несколько ложек душистого чая. Чуя перемешивает и накрывает заварник крышкой. — Это дает передышку. Буквально на секунду дождь прекращается, и я вспоминаю, как прекрасен мир без него. И о том, что любой дождь однажды закончится. Дазай лежит на спине, повернув голову к Чуе. Он смотрит на него так внимательно, что глаза вновь слезятся. А может это все не от напряжения, а от того, что Дазай понимает, к чему Чуя все это говорит. — Я быстро проезжаю под мостом и снова вылетаю под дождь. Но теперь все иначе. Я знаю, что дождь обязательно закончится, и это даёт мне надежду. Чуя вздрагивает, и Дазай болезненно тянется к нему телом, которое не в состоянии его слушаться. Чуя тяжело говорить. Он шумно выдыхает, сжимая край столешницы, и негромко продолжает. — Ты всегда можешь прийти ко мне. Когда тебе это будет нужно. И я снова расскажу тебе историю о том, что есть жизнь после дождя. Чуя опускает голову, и его плечи дрожат. Дазай чувствует себя предателем. Он почти никогда не думал о Чуе, когда стремился завершить свою жизнь. С тех пор, как ушёл из мафии, и того реже. Но в том нет вины Дазая. Потому что невозможно думать о ком-то, когда в голове бьется лишь одна мысль: как закончить своё очень болезненное существование. Смотреть, как Чуя страдает, тоже очень больно. — Знаешь что? Дазай замирает, раскрыв в безмолвном обращении губы. Он не имеет права вообще здесь находиться. Чуе не следовало спасать его, потому что теперь Осаму чувствует себя эгоистом и подлецом. — Я люблю тебя. Чуя пожимает плечами, и Дазай на каком-то уникально тонком уровне понимает, что он улыбается. Слова звучат так тепло, что Осаму все же находит в себе силы сказать хоть что-то: — Нам правда стоит чаще разговаривать. Чуя резко оборачивается, и Дазай смотрит на него, впитывая момент до мелочей. Солнце вспыхивает на дне синих глаз в обрамлении мокрых ресниц. Чуя смотрит растеряно, непонимающе, сжимая в руках край футболки. Дазай хочет протянуть к нему руку, чтобы коснуться золотистой от света кожи, но она безвольно падает с края дивана. — Стой. Чуя бросается к дивану и встаёт на колени, чтобы аккуратно положить руку снова на диван. — Мори сказал тебе нельзя двигаться. — Я виноват, Чуя. Дазай выдыхает слова из последних сил. Очень хочется пить, но главное сейчас объясниться с Чуей. — Неправда. Ты не виноват в том, что с тобой происходит. Чуя садится на пол и обхватывает руками колени. — Мори объяснил мне, как это работает. И я лишь хотел сказать, что хочу помочь тебе справиться с такими... мыслями. И желаниями. — Я... — Тшшш. Чуя прикладывает палец к его губам и улыбается. — Отдыхай пока. После снова поговорим. Дазай благодарно прикрывает глаза, чувствуя, как сон берет вверх. Потребуется время, чтобы восстановиться. С каждым разом все тяжелее и тяжелее оставаться в мире живых. Сквозь ресницы Осаму смотрит на Чую и скорее читает по губам, чем слышит. — Как хорошо, что ты жив, Дазай.