Moneta

      Артории страшно. Страшно за двоих, хотя, как ей казалось, бояться она давно разучилась. Страх накатывает волнами, как метель за окном, подло подкрадывается ночью, мешая спать. Она и так спит мало — ложится за полночь и встает с рассветом.       Вечерами Артория спасается книгами: всегда помогало, но не в этот раз. Текут сквозь пальцы минуты, страницы, сигареты, часы. Невольные взгляды в мессенджеры. Время идет. Лучше не становится.       У Артории со временем сложные отношения: приучена не откладывать на завтра ни дела, ни слова; не убивать время, чтоб не провоцировать мести; а сейчас — не может. У нее шторм в грудной клетке, холодные волны бушуют во тьме, и Артория так боится обрушить их на чужие плечи…       Те самые, на которые смотреть не может без замирания. Хрупкие, молодые и такие красивые.       Им и без того.       Им и без нее.       Днем легче. Днем есть работа, командировки, отдел, который надо вести, и борьба с пресловутой северной ленью, и подчиненные: кому улыбнуться, кому оскалиться — но вежливо, корректно. Этого хватает. Она же вся — походка от бедра, шмотки от брендов. Что горе от ума — никому знать не надо.       Вечером Артория берет вино, на сдачу - кровь со льдом: так о ней думают.       Вечером за бокалом Артория вспоминает свою лицейскую любовь. Им по четырнадцать, она при сучке-однокласснице — как верный серый волк. Все начинается в мае, в предвкушении последнего звонка, среди свежей травы и яркого солнца, а заканчивается — в апреле, в слякоти и на промозглом ветру. Артория шесть лет не заводит подруг, и в кругу ее общения — только мужчины. Со временем мужчин все больше: как перчатки — жадно, из любопытства, от скуки, клин клином. Некоторые мажут по асфальту ее сердце, другие — чернила по страницам регистрационных книг. Счетчик останавливается на трехзначной цифре, жизнь входит в спокойную фазу.       Память накатывает приливами.       Артория глотает сухое красное.       Ближний круг друзей, вороненая кираса опыта, белый плащ репутации и острый меч ума — вот она вся. В зиму вступает в состоянии смутного беспокойства, редкого предчувствия: ведет носом по воздуху и ловит что-то среди запахов снега, бензина и собственных духов. Рыщет среди лиц, улиц и сайтов, по одной ей известным приметам. Когда находит — сначала радуется: врывается с ноги, ворохом слов и образов, шипучей волной ударяет о берег — аж брызги летят. Потом малодушно думает, что лучше было б умереть, когда представлялись возможности.       О возможностях Артория знает все: работа обязывает. Они растекаются перед внутренним взором мерцающими нитями, уходя далеко-далеко и теряясь в темном пространстве.       Они шуршат в прозрачных дебрях ночи,       Их родина — дремучий лес Тайгета,       Их пища — время, медуница, мята…       И думать бы головой, как привыкла. Но пальцы уже сами собой бегут по клавиатуре, слова настырно лезут наружу и ложатся в строки — прямо из раны, вдруг открывшейся слева меж ребер. Оттуда веет солью и морем.       Торфинн читает — и теряется, тушуется — и молчит, зараза. Заноза. Артория даже имя ее произносить не смеет — слишком личное, будто поцарапает им, сказав неумело, будто не позволено ей такое, и по обыкновению прячет страх за бравадой. «Сейчас иронически обыграем» — прикрывает неловко брешь в обороне, пятясь на знакомую территорию, в россыпи смыслов и слов, где так легко прятать важное. Улыбается, ищет поводы, а сама сжимает зубы и злится на собственное нетерпение: «Некоторых жизнь ничему не учит».       А ей бы все и сразу: и губы чужие, нежные, и пальцами изучать трещинки, и запустить бы их в волосы, и сжать властно, и лицом зарыться — и дышать, дышать… Артория устало прикрывает глаза и дышит никотином. Рисует сердечко на мерзлом стекле — и стирает рукавом: рисовать у нее плохо получается.       Она распыляет себя по делам и друзьям и стравливает давление, как может: подгоняет время, хотя знает, что оно не терпит фамильярности. Наполняет его планами и хватается за нити в слепой надежде, что те не разорвутся и выведут отсюда… Над бездной-пропастью ночей, и снова — в май, где шторм наконец утихнет. Где будет тепло, и будет вечер.       А пока — только хлопья летят вокруг. За окном — снег.       Над внутренним океаном — пепел.