Временная смерть

Здравствуйте, меня зовут Кэролайн Маргарет Калвер, и это рассказ о моей жизни, а точнее почему она так стремительно оборвалась. И как говорится, если не знаешь, с чего начать — начни с начала. Эта история зародилась в маленьком скучном английском городке, под самым, что ни на есть скучным названием -Труро. Моё существование никогда не приносило счастья ни мне, ни моим родителям. Если бы у моей матери была возможность не тратить время на пустяки, и не прийти на свои же роды, она бы ни за что её не упустила. Но, пройдя эти 9 месяцев до моего рождения как 9 кругов ада, моя матушка наконец-то выдохнула с облегчением. Теперь напрягаться пришлось мне. Своего папашу я не помню. Мама говорила, что он бросил её, как только узнал, что она беременна. Но в итоге, как вы уже могли догадаться, виноватой осталась я. До последнего ее вздоха она не уставала повторять, что я — никчемное существо, испортившее ей всю жизнь и забравшее молодость. Справлялась с этим горем она при помощи, как она говорила, всемогущего средства, утоляющего все невзгоды — банки самого дешевого пива. Конечно, в таком виде она не могла выполнять свои обязанности, и ее уволили. Работать пришлось мне. Сначала собирала мусор за деньги, потом раздавала листовки и газеты, позже меня взяли уборщицей в книжный магазин. Там-то я и получила в подарок за честную службу свою первую книгу. Уже не помню ее названия, но точно помню, что она была про какого — то неизвестного публике шахматиста, испортившего себе жизнь тем, что он полюбил и забыл про свою давнюю мечту, и эта любовь в конечном счете его погубила. Наверное, именно это сыграло свою роль в том, что я совершенно не верила в такое чувство, как любовь. Что это такое? Откуда оно берётся? Существует ли оно, или это фальшь?.. Я не видела любви у своих родителей, соседей, прохожих. Даже в книге было сказано, что эта так называемая «любовь» может погубить чьи-то судьбы, не щадя их. Почему же тогда люди так хотят любить, хотят найти свою половинку, прожить всю жизнь хотя бы с кем–то, но только не в одиночестве? Почему они очень часто, словно мазохисты, намеренно уничтожают себя из-за кого-то? Почему они не могут ощущать себя самодостаточными и целыми без кого–либо?! Когда мама была трезвая, я пыталась узнать про это и ответить на мучившие меня вопросы. Мне хотелось узнать, почему она полюбила отца и любила его сквозь годы также безмерно, даже после того, как он её оставил. Но она только усмехалась в своей излюбленной привычке, говорила, что я маленькая, да и к тому же глупая, что пойму, наверное, когда вырасту, если повезет. Тогда я спрашивала, в чем же заключается это везение? Но в ответ получала только увесистую затрещину и приказ принести еще пива, да побыстрее. Так и проходило моё детство, такое не похожее на детство моих сверстников. Вы спросите, какой же я себя помню? Я была тем самым бедным изгоем, которого принимались унижать с того момента, как только он зашлёл на порог школы. Бедная, глупая, несуразная, вечно ходившая в потрёпанных платьях своей матушки, которые она еще не успела продать или выкинуть. В то время я хотела короткие волосы, как у моих одноклассниц, но для моей семьи это было бы затратно и трудно. Поэтому мне приходилось самой отрезать их по подбородок. Маме я ножницы не доверяла. Меня часто называли голубкой, так как моя кожа, как и мои волосы, которые к тому же сильно кудрявились, имела бледный оттенок, скорее даже белый. Всюду лишняя и всегда одна. У меня не было друзей. Да-а, если составлять список моих самых отвратных моментов, то школа стояла бы на пьедестале. Всё моё тело болело из-за того, что приходилось спать на твёрдом матрасе под громкий храп или хохот моей матери, денег не было, меня не любили, страшно хотелось есть. Дома был только заплесневелый хлеб, заботливо принесенный соседкой, которая в детстве мамы была ее лучшей подругой. Тогда я и начала писать. Прогуливала уроки, но всё равно как-то умудрялась не вылететь из школы. По-моему, я даже помню своё первое стихотворение. Оно было глупым и наивным, совсем нескладным, но тогда мне казалось, что оно гениально. Летят чудные принцы В далёкие края. Летят, чтобы разбиться Большие облака… Друг друга они видят, Но будто бы слепы. В душе у них всё пусто, Загадочные сны Всё время они видят И вроде как хотят Скорее пробудиться, Но вновь летят, летят, летят. Прекрасные вы, принцы! Летите же вперёд! А мы будем молиться, Вас там удача ждёт. В то время я всё ещё продолжала работать в книжном магазине, но уже в качестве кассира. Стихи стихами, учёба учёбой, а деньги всё еще были необходимы. И как бы ко мне не относилась моя матушка, я продолжала её кормить и содержать. Но, о Мерлин, как же мне хотелось крушить всё вокруг, а потом реветь в подушку, ведь она каждый раз забирала все мои деньги, которые я пыталась откладывать на колледж! Я была уже в выпускном классе. Мне нужно было задумываться о будущем. Не зная, куда подать документы, я решилась на медицинский. Но проучившись год, я всё-таки поняла, что не хочу посвящать свою жизнь этому делу. Продолжая, как в школе прогуливать ненужные уроки, я налегала на латинский язык. Вскоре я свободно могла читать и говорить на нём. Однажды я не выдержала и, не сказав матери ни слова, перевелась на отделение английской литературы. Это был безрассудный поступок. Возможно, эта была моя роковая ошибка, но я наконец-то почувствовала себя хотя-бы наполовину счастливой. Но не полностью. Этот город и колледж, мой дом, да всё это! Оно давило на меня, не позволяя свободно дышать. В один из праздников, после ссоры с соседкой, которая осмелилась упрекать меня в том, что я сменила свои нелепые и скромные бесформенные платья на более дерзкую одёжку (больше я никому не позволяла распоряжаться моими доходами от работы), я заперлась у себя в комнате и от избытка чувств решила написать ещё одно стихотворение. Я стала искать что-то похожее на кусок бумаги, но наткнулась только на буклет, рассказывающий о колледже, посвящённом гуманитарным наукам. Это был мой шанс уехать из Труро. В другой город. В другую часть страны. К незнакомым людям и новой жизни с чистого листа. Но назревала новая проблема. За переезд и обучение нужно было как-то платить. Я писала письма, в которых просила принять меня в колледж в роли льготника, в роли сироты, которая не может оплатить своё обучение. Я присылала множество научных работ и свои произведения. В конце концов мне ответили. Ответили положительно. Меня готовы были взять в колледж и оплатить мою учебу и комнату в общежитии, но нужно было подготовить все бумаги и документы. Это было испытание на прочность, терпение и силу воли. Возможно, они надеялись, что в итоге я не выдержу и откажусь, но мне было некуда спешить. Так, проведя год, как в плохом сне, я всё-таки была официально зачислена на факультет изучения романских языков и иностранной литературы. Также я могла выбрать дополнительный курс к основному обучению. Французский или греческий. Я предпочла второй. Конечно, я до последнего не говорила маме, что уезжаю учиться в другой город. Я и не собиралась предупреждать её, подумав, что сбежать — лучший выход из ситуации, ведь она, безусловно, скорее убила бы меня, чем отпустила куда-то. Но всё произошло не так, как я думала. Я выбрала самый удачный день, чтобы сбежать, поскольку матушка ушла к своей новой подруге — старой и противной женщине, помешанной на своей, никому не известной религии, больше похожей на секту. Она не уставала настраивать мою мать против меня. О, как же она любила говорить, что я обворовываю свой дом и семью! И ведь её совсем не интересовало, что всё было как раз наоборот. Я собрала чемоданы, надеясь, что не забыла что-нибудь важное. Уже вышла за ворота своей лачуги, как чуть не столкнулась лбом со своей родительницей. Она посмотрела на меня своими широко раскрытыми серыми глазами, точь–в-точь похожими на мои, как будто видела меня впервые, и упала. Мне навсегда запомнился этот её взгляд. Он был другой. Не такой, каким она любила меня одаривать. Это был взгляд молодой девчушки, неопытной и наивной. Ей было страшно, по-настоящему страшно, пока она не закрыла свои глаза. Даже её лицо преобразилось. Оно распрямилось, ушли все морщины и неровности, а главное ушла хмурость, на место которой пришло что-то другое. В тот момент мне стало не по себе. Я думала, это обычный обморок, но в итоге оказалось, что это была остановка сердца. Мне пришлось задержаться дома, чтобы хотя бы успеть похоронить мать. На самих похоронах я не плакала, не уронила ни слезинки. Многие говорят, что нужно любить родителей, какими бы они не были. Я же так не считала и не считаю до сих пор, наверное, хотя… Даже в детстве я проявляла свою любовь и уважение к людям, которые этого по-настоящему заслуживали, которые относились ко мне так же, как и я к ним. Все же помнят золотое правило морали? Вечером, сидя на кровати я смеялась, заливалась беззвучным пресным хохотом. Теперь никто не мог меня бить и оскорблять, я была свободна и вольна поступать так, как сама того пожелаю, словно птица, наконец вырвавшаяся на волю, никто меня не держал. А потом я ревела. Долго, но всё так же беззвучно. И в свою новую жизнь я ехала чиста и невинна, без капельки лжи, ведь теперь будучи реальной сиротой, мне не пришлось бы врать. Да, я была счастлива. И я снова начала писать стихи и поэмы, которые в недавнем прошлом горели в огне печи, если их находила матушка. Приехав в колледж, я разместилась в комнате с девушкой, которая до конца моих дней оставалась моей лучшей подругой, моей надеждой и единственной причиной, по которой я продолжала просыпаться по утрам. Её звали Энн Абель Булстроуд. Энн была высокой и какой-то даже чересчур тощей девушкой с острыми плечиками и сильно выпирающей ключицей. У неё были длинные, прямые по своей природе рыжие волосы и веснушки, которые покрывали всё её лицо, а некоторые даже разместились на её теле. Она очень любила носить кружевные юбки и нежого цвета персиковые свитера крупной вязки. Я же была её полной противоположностью, но всё же полюбила её так же, как и она меня. Мы были неразлучны, такими же неразлучными остаёмся и после моей кончины, ведь я на века поселилась у неё в душе, укрыла мягким и тёплым пледом её сердце. Энн училась на факультете живописи и лепки. Ах, как же она любила писать картины по моим сказкам! Моя милая подруга всегда поддерживала меня, и я благодарна ей больше жизни. В моей памяти навсегда останутся ее хрупкие руки в пятнышках от краски и её вечерние посиделки с бокалом розового вина. Её родители родились во Франции, поэтому моя Энн Абель имела милейший французский акцент и слегка картавила. Энн подрабатывала в кофейне. Я же устроилась работать помощницей к нашему профессору по психологии. Он был очень добр ко мне. Мистер Хонор Кварди стал мне отцом, которого у меня никогда не было. В его доме солнца было чуть больше, чем в Африке. А его жена миссис Лили Кварди была мне мамой. Эти люди стали мне настоящей семьёй. Ночью, когда Энн не было, я ревела в подушку, но уже не от горя и безысходности, а от щемящего душу счастья, что теперь меня любят и это по-настоящему, ждут и волнуются, когда меня долго нет. Продолжая, работать и учиться на высокие оценки, я писала стихи, небольшие рассказы и сказки. Во время самого их написания, я чувствовала себя беззащитно, ведь моё сердце никто так не обнажал, но без них я — пустое место. В один осенний день, я сидела в кофейне, где работала Энн, и допивала свой любимый тыквенный латте, когда в помещение зашёл громадный мужчина в странном пальто, напоминавшем мантию, и с длинной запутанной бородой, он купил сладкий крендель, кружку чая и, коротко взглянув на меня, вышел. Я осмотрелась вокруг и разинула рот. Все люди в кофейне в том числе и Энн делали вид, будто ничего не произошло. Будто ничего или никого странного они не увидели. Казалось, что этот мужчина — волшебник, заколдовавший всех кроме меня. Я моргнула раз, два, три. Помутнение не проходило. И тут в моей голове проскочило, что это и есть судьба. Меня озарило, я достала свою тетрадь, ручку и начала быстро строчить новый рассказ, который в будущем превратился в роман. Так и прошли мои 4 года. В своей книге я подробно описала и трудное детство, и издевательства сверстников, и гибель родителей моего героя — маленького мальчика, которого выкинули словно слепого котёнка во взрослую жизнь и, не дав привыкнуть, загрузили трудностями существования. Он был олицетворением меня. Нет. Он и есть я. И поэтому я полюбила его, словно он был настоящий, а не просто выдуманный персонаж. В своём произведении я совместила и волшебство, и любовь, и дружбу, и предательства. Я давала прочитать каждую главу моей подруге. Та высоко оценила мой труд. Читая, она и смеялась своим высоким ребяческим смехом, таким заразительным и нежным, и плакала, будто захлёбывалась в своих слезах как в горе. Тогда я думала, что эмоции — самая ценная награда для писателей. Хотя… Я так считаю до сих пор, ведь никакая слава, никакие деньги не смогут заменить настоящих, искренних эмоций. За эту улыбку моей милой Энни я готова была писать вечно. А из-за её слёз, я несколько раз порывалась сжечь мою рукопись. Моя работа была готова к концу обучения в колледже. Свой роман я представила комиссии в качестве выпускной работы. Те также похвали меня, но не так как Энн Абель. Я даже попыталась пропустить этот снисходительный тон мимо ушей. Но когда я сказала, что хочу попробовать издать ее в качестве полноценной книги, комиссия рассмеялась, сказав, что я всего лишь девочка. Единственная цель, которая сейчас у меня должна быть это выйти замуж. Тогда, стоя перед ними и стойко сдерживая горькие слёзы, мне хотелось умереть и отомстить им одновременно. Выйдя из зала, я пошла, практически побежала к себе в комнату и, упав в объятия подруги, зарыдала навзрыд. Моя милая Энни гладила меня по голове, по моим белым коротким кучерявым волосам (она часто называла меня ангелом из-за них) и пыталась узнать, что же всё-таки произошло. Когда истерика закончилась, я рассказала о позоре, который мне пришлось пережить тогда. Я никогда не забуду её в этот момент. Она нежно улыбнулась, взяла моё лицо в руки и сказала: «Вытри слёзы, Кэри, и посмотри на меня. Ты самая сильная девушка, которую я когда-либо видела. Ты так красиво пишешь. Я даже посмею предположить, что интересней я никогда и не читала раньше. И что ты сейчас мне говоришь?! Что хочешь всё бросить, только потому что какие-то старые, ни на что не способные профессора сказали тебе, что ты ничего не добьёшься? Не забывай, что все великие писатели и художники в истории в своё время были такими же, как мы — школьниками и студентами, детьми. Если у них получилось, то получится и у нас! Не смей покоряться тьме, Кэри Маргарет Калвер, а я всегда буду рядом.» Я улыбнулась и сжала её в своих объятиях. Я помню, она тогда смеялась, и говорила, что я задушу её, если не перестану. Моя милая Энн, мой маленький лучик солнца. Именно она вдохнула в меня мечту и столько уверенности, что я всё-таки дошла до конца, и мою книгу увидел весь мир. Прочитав мою рукопись, издательства только грустно улыбались и вздыхали, что будь я мальчиком столького бы добилась… 1 издательство: «Извините, мистер Монтегю, но вы сейчас серьёзно? Вы отказывайте мне только потому, что я женщина? Да что вообще это меняет!» «Многое, мисс, очень многое. Женщины только недавно пришли в науку, живопись и писательство.» — сказал мужчина и тихо пробурчал, но я всё-таки расслышала «А будь моё право, никогда бы не подпускал их к этим занятиям, они всё равно ничего в них не смыслят» «Так вот о чём это я, ах да. Видите ли, большинство юношей не согласится читать книгу о приключениях мальчишки, написанной женщиной. Я понимаю, как вы обижены и оскорблены, но ничем не могу помочь.» 2 издательство: «Ещё раз здравствуйте, мистер Арнольд. Как вам моё произведение. Мы сможем продолжить нашу совместную работу?» «Как вас там? Катрина?» «Кэролайн.» «Не важно, мисс… Катрина. Видите ли, если вы хотите увидеть вашу книгу напечатанной, вы можете заплатить за мини-тираж сами и раздарить его всем вашим друзьям и родственникам. Больше никого такая книга заинтересовать не сможет.» «Родственникам? Нет, благодарю. Меня это не устроит.»  «Ну что ж, желаю удачи, вам Катерина» «Меня зовут Кэролайн» 3 издательство: «Ничем не могу помочь» 4 издательство «Вы всегда можете выпустить на свободу свой неудержимый нрав на кухне, мисс» 5 издательство «Не волнуйтесь, мисс Калвер. Когда вы родите себе ребёночка, он точно оценит ваш рассказик. Но это большой мир. Мы должны смотреть наперёд. И я вижу, что успеха, ваша так называемая «книга» не принесёт.» «Это мы ещё посмотрим, мистер Рикман» «Посмотрим, милочка, обязательно посмотрим.» — усмехались они, а я продолжала идти к своей цели. Так мне пришлось выслушать примерно 14 отказов, пока я не нашла маленькое издательство -«Крумсбери». Оно решило рискнуть и выпустило 3000 копий, но даже тогда меня попросили не подписываться полным именем и поставить на обложке Карл вместо Кэролайн, чтобы покупатели не знали, что книгу написала женщина. Писателя-мужчину раскупят быстрее, говорили они. Потом длились долгие месяцы ожидания, когда уже будет понятно, понравился ли мой роман миру или нет. Но когда меня настиг успех, мои книги раскупались со скоростью света, мой милый «Крумсбери» благодарил меня, а все до одного издательства, отказавшие мне ранее, вернулись и предлагали мне продолжить публикацию книг у них, обещая заоблачные гонорары. А я Кэролайн Калвер, юная особа, покорившая своим произведением про мальчика-волшебника всю Англию, а в дальнейшем и весь мир, осталась верна издательству, которое первым в меня поверило. Моя милая Энни была так рада, так счастлива за меня, что проиллюстрировала всю книгу и не взяла за это ни пенни, как бы я её не упрашивала. Она всего лишь говорила, что я заслуживаю большего, но это всё, что она может мне дать кроме любви и заботы. К сожалению, всему когда-нибудь приходит конец. Конец нашего рассказа, а значит конец моей жизни. Вот и вы, вероятно, задаётесь вопросом, как же она всё-таки закончилась, и почему это произошло так рано? Я заболела. Рак лёгких. Не буду описывать как я узнала об этом и как проходила моя болезнь, ведь это время всё-таки на втором месте моих самых ужасных периодов жизни после детства. Вы спросите почему же не на первом, ведь моё детство хоть и не было счастливым, но оно оставалось детством, а значит всё впереди и все дороги передо мной открыты. Но нет. Когда я болела все эти долгие 5 лет, хотя изначально мне ставили от силы год, я чувствовала любовь мистера и миссис Кварди и своей подруги, моего маленького лучика света. Даже когда я уже была в беспамятстве, передо мной тут и там кружило это маленькое солнце, читала мне сказки, описывала, что она нарисовала сегодня. Но что я точно помню, так это то, что она никогда не проронила ни слезинки, хотя так хотела реветь навзрыд от бессилия, что я покидаю её и оставляю в этом жестоком мире одну. Она знала, ведь она точно знала, что я не хочу, чтобы она грустила. Ушла я во сне, тихо, спокойно, бесшумно. Проснувшись на стуле рядом с кроватью — месте, где жила уже неделю, Энн Абель увидела моё серое лицо, белые волосы, которые в тот момент как никогда сливались с моим белым телом, и поняла, что я не дышу и уже не задышу никогда. Никогда не обниму её, никогда не засмеюсь. Теперь на место всегда, пришло одно сплошное никогда. Моя Энн точно решила, что теперь вся её жизнь одно сплошное никогда. А куда попала я? Есть ли вообще рай? Ад? Или ещё какое-нибудь загадочное место или распутье, куда попадают после смерти. Позже мне рассказали, что все люди после смерти оказываются в том месте, которое их тянет за собой вечность. Они попадают туда куда они заслужили попасть. Моим чистилищем души оказалась белая комната без дверей и окон, в центре которой стояла такая же белая мягкая софа с молочными подушками точно из театра или какого-то особняка дворян. Присмотревшись к стенам, можно было увидеть, что они увешаны разными картинами стиля барокко. Мне была дана вечность, чтобы понять их и понять свою окончившуюся теперь жизнь. Также мне была дана бумага и перо с заканчивающимися чернилами, чтобы писать. И первым моим произведением стала история моей жизни или временная смерть, ведь смерть, как и жизнь непостоянны, а только временны, скоротечны, бессмысленны. Ах, удивительная вещь время… Могущественная, а когда в него вмешиваются — опасная. Ну что ж, спасибо, что узнали обо мне немного больше, чем знала о себе я. А закончить историю предлагаю моими любимейшими строчками из Илиады Друг благородный! когда бы теперь, отказавшись от брани, Были с тобой навсегда нестареющи мы и бессмертны, Я бы и сам не летел впереди перед воинством биться, Я и тебя бы не влек на опасности славного боя; Но и теперь, как всегда, неисчетные случаи смерти Нас окружают, и смертному их ни минуть, ни избегнуть. Вместе вперед! иль на славу кому, иль за славою сами!