Конец акта

—Блейк? Блейк… Где это мы, Блейк? — с трудом, с опаской произнесла томная старушка, лет 70, сидя в инвалидном кресле. Комната, интерьер которой состоял из угрюмой потрепанной кровати да небольшой поломанной тумбочки, тут же кидала невольного гостя на съедение печали, тоски и дискомфорта: духота так и норовила выгнать любых непрошеных посетителей; мрачные облезлые стены, старый гниющий паркет, выходящее на мусорные контейнеры окно, прогрызенные, местами порванные, рулонные шторы, — все описанное не могло не вызвать у человека сострадание и жалость к тому, кто здесь находился. —Не волнуйся, мама, мы в Огайо, в нашем семейном доме, — спокойно, без эмоций произнес сорокалетний мужчина. Он был подавлен, но рад; его глаза были овеяны как тоской, так и счастьем. —Правда, Блейк? О! как славно, — ответила Мэри; в комнату вошла медсестра, принесшая полузасохшее печенье и положившая его на тумбочку. После ее ухода Блейк тоже решил удалиться, на некоторое время задержавшись у двери. Взглянув на мать, он был одновременно рад и мрачен за такой конец Мэри. «Посмотри, во что превратилась твоя жизнь. Ты — одна, в этой комнате...», — думал Блейк, но его отрывки мыслей прервал тихий кроткий стон Мэри. —Крошка… Тускло освещенное, внушительное помещение было наполнено людьми, каждый из которых смиренно сидел на стуле, безразлично озираясь по сторонам, и ждал торжественную речь. На возвышенной площадке, чуть более освещенной, куда были направлены взоры присутствующих и задумчивых прожекторов, справа величественно стоял дубовый лакированный гроб, «обрыданный» различными букетами, что создавало цветной контраст; слева же находилась трибуна, к которой поднялся солидный мужчина в костюме. Его глаза, овеянные неоднозначным настроением, уже знакомы нам — это Блейк. Чуть нагнувшись к трибуне и опершись о нее локтем, он начал вещать. «Кхе-кхе! Всем здравствуйте! и спасибо, что пришли. Перед тем как начать, хотелось бы рассказать об одной истории: она случилась в закусочной, прямо сегодня. Захотел купить поесть, — видимо, холодно и некультурно попросил, ведь девушке за кассой не понравился мой ответ; начала пытать меня, любезничать расспрашивать, хотя с каждым такая — сам видел. Сначала отнекивался, но потом подумал: «Сегодня у меня умерла мать — почему я должен об этом умалчивать? Сегодня можно сказать правду»; и на ее «что случилось?» я ответил просто: «У меня умерла мать». Она там начала истерить, и пришлось мне успокаивать, и сзади уже начала образовываться разозленная очередь… А она все не успокаивается, уже каждый начал на нас «глазеть», ведь тут плачет женщина! Нет, женщина может плакать, но когда ее плач слышан во всем помещении — она явно хочет привлечь внимание. «А нельзя как-нибудь побыстрее? Я так-то мать хороню...», — уже выходил я из себя. И в итоге она отдала мне заказ бесплатно. Да. Вот так. Бесплатный поход за едой из-за мертвой матери. Потом я подумал: «Ведь нигде не сказано и не прописано, что за смерть матери должны что-то давать бесплатно».Действительно. Не должны. Но дали. Жа-а-лость. Меня пожалели. В коем-то веке это случилось... Теперь можно начать. Да… Моя мать — Мэри. Что еще сказать? Она, как и любая мать, любила своего сына, да только держала свою проклятую любовь черт знает где! Извините. Ее разговоры со мной состояли из одних нравоучений, которые заканчивались всегда одинаково: что все проблемы из-за меня, и что я виноват в любом происшествии — плохом, естественно. Помню, как в 12-13 лет в нашем семейном доме… я смотрел телевизор на полу, а мама сидела на диване. «Блейк! Не сиди так близко к телевизору — ослепнешь», — говорила она, и это уже было редкостью... Отполз подальше; рад был, но недолго. «Свой материнский долг я выполнила, какая я молодец. Да только ходячее расстройство никуда не пропало! Блейк. Смотри, во что превратилось мое тело, и это из-за тебя. Ты изуродовал меня.» «Да, мама», — только и отвечал я. «Сегодня я из-за тебя пропустила мое любимое шоу: тебя же надо еще и со школы забирать! Одни проблемы с тобой...». «Да, мама». «Твой отец опять ушел из домам. И слава Богу». «Да, мама». Ну, дальше все подобное, что повторялось каждый день. Как меня слышно, мама? Довольна? Как раз-таки ты меня покалечила... Признаюсь, я в 12 лет уже попробовал алкоголь и сигареты… Но если алкоголь я выпил тогда, когда родители его оставили на самом видном месте в самом опьяневшем состоянии, то сигарету уж сам решил. Постоянно дымила дома, чуть не в лицо... Оставив там одну и уйдя куда-то, я подскочил и затянул — мама и зашла! И что она сделала? Забрала сигарету, поругала и провела беседу? Нет! Она заставила меня выкурить ее полностью… Объяснив это тем, что начатое не бросают. Начатое не бросают! Да меня в детстве они сами бросили!... Так вот, я делал одну затяжку за другой, пока не начал судорожно кашлять; в конечном итоге, упал на пол, полный слез и внутренней боли. Веселое детство... Я даже не уверен, любили ли родители друг друга. Их сплошные ссоры, постоянно заканчивающиеся разбитой посудой и уходом отца из дома — на время, вводили меня в ступор и уныние. Я не знал, что мне делать. Я существовал. Мы существовали. Без любви, мира и веры в просвет. Так сказать, шли ко дну: изо дня в день, изо дня в день… И это нас сближало. Единственное, что чувствовали все, где было взаимопонимание, — медленное протяжное утопление. Мы утопали. А такие люди нуждаются в спасателях, которых утягивают за собой... Вообще, я даже не знаю, как умер мой отец. Вот он был, вот он существовал, и вот он умер — ко-о-нец. Тогда я не говорил ничего, зато мать расщедрилась на слова. Помню ее одну фразу: «Мой муж умер — и стало только хуже». Моя мать умерла, и стало только... хуже!.. Я всегда думал, что легко и без переживаний переживу ее смерть. Думал, что мне будет хорошо от этого. Но теперь понимаю, что никогда больше не услышу в свой адрес высокомерную критику, слова, полные презрения и непонимания... Или «крошка» … Да, остановлюсь поподробней над этой «крошкой». Перед смертью она произнесла это слово. Что это значило? Зачем она так сказала? Она смотрела куда-то в сторону, но с нами никого больше не было. Может, она вспомнила про меня маленького? Решила приласкать? Дотянула до самого последнего и приласкала — похоже на нее! Возможно, это попусту ничего не значило, и в бреду она несла всякую чепуху? Ей уж совсем плохо было. Все позабыла. Но эта «крошка» глубоко въелась в меня. Почему? Обычное непримечательное слово, а я его возношу… Я жил в семье со слепой надеждой — надеждой на что-то хорошее, приятное. Какая-то самая наивная и необразованная часть моего мозга жила надеждой. Даже сейчас надеюсь… Что, мама, скажешь, какой я хороший?.. Никогда не дождешься от тебя ласки... Эта «крошка» стала апогеем моей надежды; что вот он день, когда меня наконец-то признали, возлюбили и приняли! Когда сама Мэри Бернард наградила меня столь щедрой похвалой! Ненавижу себя за эту надежду, слепую и простодушную. Я навещал ее неделю после переселения в другой дом престарелых. «О господи! Он сдал свою мать в дом престарелых!» — вторили многие. Но я не обращал и не буду обращать внимания на эти высказывания, ведь это «голословие» бессмысленно, безрассудно. Все мы думаем плоско, не стараемся заглянуть поглубже. Вон, на каждом углу полно недоразвитых психологов, которые беззаботно пользуются своими избитыми клише: по типу «мать — лучшее», «любовь — главное» и другое… Думать можно как угодно, нет правил. Ваши морали — ваши морали. Так вот, в последние дни она вспоминала о своем прошлом: как ее отец постоянно ругал за чрезмерную доброту, говорил про ее высокий уровень в обществе, как ее мать неустанно отрицала необходимость игрушек и развлечений. В общем, ее жизнь была не лучше моей. Она просто не умела любить, ведь не получила такое умение… Тогда почему его должен получить я?.. А вот и наступал самый последний ее день, — так сказать, последний выход на сцену. и она вспомнила меня. Да! Так и начала звать меня к себе… «Блейк, Блейк», — тайком будто, произнесла. Пугалась. Я ее там успокоил, пошел… постоял у дверей. Она все что-то говорила про семью, родителей, пока ела печенье... И крошки... сыпались… Вот черт! Ах… Это были чертовы крошки!! Они просыпались, и она захотела попросить убрать их... Моя мать умерла, и стало только хуже. Извините… Сейчас, пару секунд… Все, я в порядке. Опять хромая надежда! Ищу какой-то божественный подтекст везде, считаю себя Особенным. 2010 год, 15 февраля, 16:42 — время, когда скончалась Мэри Бернард, которая перед смертью ничего не попросила. Да. Что мне сделать сейчас? М-м? Ничего. Да и не сделал бы даже тогда, когда попросили бы... Отшвырнул бы подальше такую просьбу, как моя мать в свое время со мной. В итоге, ее похороны превратились в мой бенефис, где я жалуюсь на жизнь и прошлое. Хоть что-то! «Не живи обидами! Умей прощать», — ненавижу этих людей, которым лишь бы поучить, хотя сами недоросли. И теперь я понимаю, что та женщина, на кассе, одарила меня большим состраданием, чем моя мать за все свое существование! Ты, мама, оставалась единственной у меня! Единственной! Меня все бросили, и я нуждался в тебе! И я до сих пор надеюсь, что настанет день, когда она посмотрит на меня милым и сочувствующим взглядом и тепло скажет: «Дорогой Блейк, ты моя крошка»... Мои родители ничего не дали мне хорошего… — и это тоже хорошо! Но… Моя мать умерла, и стало только хуже… И сейчас я понимаю, что жизнь — самое ценное. У человека нельзя ее отнять: если отнимут, то он уж об этом не узнает, не поймет, а значит, и не умрет. Ни родителей, ни любви, ни семьи, — но я живу. Да будет так. Все, спасибо», — закончил свой монолог Блейк Бернард и удалился со сцены. Через несколько часов все присутствующие уже позабыли о нем, о монологе, о Мэри и предались дальше своей монотонной колее жизни.