Тетраптих

“ Когда б вы знали, из какого сора Растут стихи, не ведая стыда: Как разума игла раздора, Как думок тяжких череда. И каждый день, как млада сны блестят, Когда созвучия трещат, То мысли зоркие шумят — “In vino veritas!” кричат. ” «Горит! Горит! Неси воды! Остаться ужо без церкови, Без тягостной, слепой любови Всевидящей нагой беды. Эрóт, Афина, други добры, Залейте пламень холодком, Стемнело — поздно на потом Бросать худые клятвы рёбер. Словечка стыдный слышан голос, Как догорает жизни колос — Каштановый, предлинный волос Всеобщей дивной красоты! Ты ж, Диóнис, пан жемчужный, Помог бы! — Негодяй радушный! А вой лишь крик, да показушный, Ложь — мать дура; безоружный! А где же Плутос? Тот пропал! В пруду камней претошном пал; Сучий сын, пустой сервал, — В деньгах путь высоты избрал. Эрот, дурень; взгляд — мертвец, Когда убил семьи венец, Закован, плачет жеребец — Покрытый страстями храбрец. Афина с книгой — центр мира — Равняется уж на Шекспира, Тогда как падает дня гиря И давит голого сатира. Все здесь — помои, звук пустой, — Да с вами лучше на покой С бессмысленной, как вы, слезой, — С несбыточной, простой мечтой. А знаете, что вам сказати? Что надо абы показати: Все виды нашей черствой знати, Какие будут — так некстати. Продолжит лучше уж поэт: Аршин имеет превосходства — Искусно строит силуэт; Начнем с центрального — с довольства». * * * «Восседают злонравья туманные соты, Раскатисто плещась в жерле ума, И пенятся ложью златые черноты, Жизни палитру гремя. Идиллия нежности, сердечная резвость Врезаются в пустошь облизанных нег — Как Бог допустил в парадиз дня небрежность, Сняв безгранный, святой оберег? Пиршество грешников, смерти мотив Многоголосую голову сковали пыльцой Стремительных, божьих, обманчивых нимф, Показавши палитру нагой. Лабиринт сладодумства, слепость ума, Скоротечности взглядов, думок тюрьма В муравейнике чахлом до смерти идут, Младость вбирают, золото пьют. Проходят лета. Замирает река. Спелости, празднества, дня кутерьма. Божественный взор отвернулся от праха — Низкого больного монаха. Бескрайние яства жизненных нег Лелеют творца, божьего чада, Смыв времени пустошь серебряных рек — Пахнула смерти прохлада. Обрывистый склон настигает транжира: В чем смысл довольства? Единый конец — Не закроет бездумья колоннада мундира, Когда созидатель — мертвец. Глупости ради! Ради бессмыслия! Выльется время, младость гремя, — Сожжем мост духовности, окруженного бесчисленными Истинами. Всмотрись — впереди только тьма! Но дорога достойная весомого слуха — Не будем старушку сладости бить: Все равно ведь дойдет до любого разруха, Что не стал бы ты боготворить. К черту довольство! Слишком приземисто — Ты мне другое подай: Труд златотканый, суммой безвременен, — Бархатную думку познай. О, умрите, смерчушки! О, замрите, смерчушки! Что мрут смертные смертельно, Смерти властные мушки. Да умрите, мертвые! Но не застыньте, смертные! О, мертвеющего праха смерть усмертных смертачей! Смертюшка, смертюшка... Смертюнчики, смертюнчики!... О, умрите, мертвые! О, живите, смертные!» * * * «Ну как? Повисла горько муза На том, что мните Вы «Священно», Пока растут безмерно пуза, Отдавшись лжи самозабвенно. Но останавливаться рано — Пусть продолжают думать раны, Хоть и проблема, ишь, пространна — Пусть обнажим купюр наганы». * * * Денежка сладкая — Денежка пьяная, Денежка мерзкая — Денежка красная, Отдай-отдай златую денежку, Пусти-пусти черную душеньку, Пока не сломила толпа часиков неженку — Гроб последнего подснежника. Да что Вы молвите! Глупцы!! В бумаге Бог. В бумаге цель. В бумаге мамы. В ней отцы. В бумаге жизнь. Святой картель. А что ж в другом-то Вы нашли? И далеко ль с другим ушли? Да как вернулись — так пришли. С протоптанного всласть сошли. Ученье. Знания. Семья. Разъезды. Доброта. Друзья. Все это закулисье в сценке — Центральный персонаж здесь — деньги! Нескладно, правда, зазвучало, Как я про деньги начал сказ: Про то, откуда есть начало, Про то, что пряности для глаз! Что говорите Вы, недобрые! Что Вы подумали, слепцы! В стезе недивной счастье вобрано, В стезе недивной спят певцы. Не будем колья расставлять На думку, что Вам не мила — Я буду так же повторять: Нет сироты, кто не светла. Ах, кончился путь — впереди лишь обрыв — Могила, чей взор не возьмет денег вал. Путь этот в упованьи — так же он лжив, Как дня лицемер в счастье зеркал. Но дорога достойная весомого слуха — Не будем тирана финансов губить: Все равно ведь дойдет до любого разруха, Что не стал бы ты боготворить. К черту ассигнации! Слишком приземисто — Ты мне другое подай: Труд златотканый, суммой безвременен, — Бархатную думку познай. О умрите, смерчушки! О замрите, смерчушки! Что мрут смертные смертельно, Смерти властные мушки. Да умрите, мертвые! Но не застыньте, смертные! О, мертвеющего праха смерть усмертных смертачей... Смертюшка; смертюшка! Смертюнчики... Смертюнчики... О умрите, мертвые! О живите, смертные!» * * * «Разорван денежный мундир, Из черни созданный сапфир, — Как горький вкус не просвещать, Когда не людям выбирать? Дорожка врезается в чванную грязь — Время пронзила падшая мразь — Та, что обетованную музу сгубила, — Терниями, подлостью, ядом облила. Не будем глупцов вспоминать никогда — Прольётся кровь тех, беднота чья пуста; Очкастая доблесть спускается вниз — Знания! Знания! Мозга каприз!» * * * Железную формулу плюнуть в лицо, Засыпать высоким языком паразитов, — Под густым хохотом наук-фаворитов Тошнит заморским словцом. Тем, что на темя возложили венцом. Тем, что парит в фианитах — Фианитах когнитивных аберраций во времени, Питающем слепую лудоманию, Отказывающую в сантиментах. Божьих комплиментах. Сенситивности недоставало! Транспарентности диво в тред упования, Лязгающего тривиальных сатир. Простой черный раб посмеется! — Мировой ученый напьется! Когда зазвучат дамы дороговизн, Когда на плантации возрастет жизнь. Под гнилью листвы и чернил я забьюсь?! Буду сдыхать безвозвратно?! Мне гордыни дорога отвратна! В новолживом рае смеюсь! Занавески не скроют непомерную старость, Пришедшей за голой душой — За той, расплескавшей бурную младость С очерняющей час госпожой. В объятиях нового поднимаюсь на гору — Заратустра не станет роптать! Все ближе и горше подхожу я к собору Лавры свои поминать. Но не стал меня божий суд принимать — Гляжу я обратно на гору С мерзкой мыслью, что реалию надо принять — Теперь предаться мертвому взору. Каждый час педантичному сну посвятил, Беспрестанно отдавал свое чадо. Я по капли бедную тушу забил, Чтоб не быть похожим на стадо. Когда бы мне дань принести осознанию, О разум мой, что многолик; Уж порхнула из клетки пора процветания — В зеркале сущность — старик. Как лепестки, улетучились знанья Фа-Ль-Ши-Вы-Е, Ум истерзала тоска, Вылились ссохшие слезки стыдливые — Те знания лишь для прыжка... И лучше бы деньги любил — хоть отрада! А так в одиночестве гордом отпал. И понял: ни на шаг не ушел я от ада — От безличного, мертвого стада. Но! Все! Же! Дорога достойная весомого слуха — Не будем пленительные знанья губить: Все равно ведь дойдет до любого разруха, Что не стал бы ты боготворить“. К черту мышление! Слишком приземисто — Ты мне другое подай: Труд златотканый, суммой безвременен, — Бархатную думку познай. О умрите, смерчушки! О замрите, смерчушки! Что мрут смертные смертельно, Смерти властные мушки. Да умрите, мертвые! Но не застыньте, смертные! О, мертвеющего праха смерть усмертных смертачей... Смертюшка; смертюшка! Смертюнчики... Смертюнчики... О умрите, мертвые! О живите, смертные! * * * Ну что ж, скоро пропасть — Не будем оттягивать этот последний катрен. Глазами осуждающе примем суровость — Пиршество злобных гиен. Поджидает смертников муза пленительная — Любовь, чему свято верит душа, Любовь, чей ценный взор вкушают томительно, Меланхолию, беды глуша. * * * Я помню чудное мгновенье: Передо мной явилась ты, Тоски злотканное творенье, Что сгусток мерзкой слепоты. В томленьях грусти безнадежной, В тревогах шумной суеты, Бренчит в оковах вий острожный С надеждой лживой черноты. Шли годы. Бурь порыв мятежный Рассеял прежние мечты, Оттаял труп порывом грешным — Порывом тщетной нищеты. В глуши, во мраке заточенья Тянулись тихо дни мои При чахлом госте размышленья, Где никогда не шли бои. Души настало пробужденье: И вот опять явилась ты, И вот опять свистят кнуты, И вот опять трещат мосты. И сердце бьется в упоении, И для него воскресли вновь Как жизни чахлое забвенье, Так и бесценная любовь. Любовь — слезы стихотворенье, Избитый листик, черновой: Рукой неточное движенье — И он в костре, как звук пустой. Вся жизнь — любовный танец сказок С единым, тягостным концом, Когда не хватит больше красок Залить стареющий паром. Паром заката — созиданья, Одушевленья — зла мечтанья, Подняться — ссориться навзрыд, В тисках объятий — но обид. И выйдет сгорбись темный раб, Лета отдавший за любовь. В порывах страсти весь озяб — Застыла в ядах ссоры кровь. Но наплевать! Ведь... Дорога достойная весомого слуха — Не будем пленительную паву губить: Все равно ведь дойдет до любого разруха, Что не стал бы ты боготворить. „К черту любовь! Слишком приземисто — Ты мне другое подай: Труд златотканый, суммой безвременен, — Бархатную думку познай». „Кхм-кхм!...“ „Ах, да, барин-поэт, Ты подошел к концу — Послушай-ка, пан, мой ты совет — Сие пойдет к лицу: Раз уж я к Черту послал идиомы — Я к нему ближе, поди. Так-с, да направь ты свои Ак-си... омы! К черту же, не осуди!“ „Так?... Значит ли это?... Что куплет жизни грешника Стоит мне последний пропеть? Труд златотканый, суммой безвременен, Доведется пропеть мне посметь: О умрите, смерчушки! О замрите, смерчушки! Что мрут смертные смертельно, Смерти властные мушки. Да умрите, мертвые! Но не застыньте, смертные! О, мертвеющего праха смерть усмертных смертачей! Смертюшка, смертюшка... Смертюнчики, смертюнчики!... О умрите, мертвые! О живите, смертные! Не посмейте смерти мертвых, Смертных праздно забирать, Как предсмертшищ пересмертных Омертвлять и умерщвлять. Лишь при смерти прахом молвлю Смертотканными устами, Что без смерти не позволю С Богом свидеться плечами“.