Звездная пыль

Прохладный ветер обдувал взъерошенные пятерней черные волосы, обволакивал лицо, холодил влажные острые скулы. Красные, опухшие глаза слезились от леденящих порывов стылого воздуха. Холодно. Тонкий нос давно потерял очертания от небрежных прикосновений рукава потрепанной рубашки. Небо сегодня особенно красивое. Звезды сверкают ярко-ярко, такие далекие и близкие одновременно. И смазанные очертания излюбленного скуластого лица, прослеживающиеся в мерцающих рассеянных плеядах, такие же неясные и туманные. И до боли в онемевших кончиках пальцев знакомые и любимые. Ярко поблескивая в непроглядной темноте, притягивая взгляд, горящие искры складывались в цельную картину: мягкие, пухлые губы, огромные зеленые, как трава в летнем поле, глаза, и до невозможности искренняя, мальчишеская улыбка сияющими бликами отражались в потухших опустелых глазах. Всполохами в размякшем мозгу проскальзывало понимание, отрезвляя, возвращая в реальность, но тут же рассеивалось, терялось в глубине плескающейся на дне стакана янтарной жидкости. И сразу становилось больно и пусто. — Ривай, ты что здесь делаешь? — из-за угла выглянула вихрастая голова, и Эрен плюхнулся рядом, обхватив острые коленки руками. — Как холодно. — Нечего с голым задом ночью расхаживать. Иди в дом, я скоро буду. С минуту Эрен молчал, оценивающе разглядывая напряженного мужчину. Непроницательное лицо, упрямо поджатые губы, обманчиво спокойный взгляд серых глаз. Но тихое прерывистое дыхание и крепко сжатые кулаки говорили сами за себя. Эрен медленно заскользил глазами вверх, присматриваясь, изучая, и неуверенно заглянул в лицо: — Что… снова? — простонал он в надежде ошибиться. Аккерман даже не посмотрел на него, лишь лениво дернул плечом — не соглашаясь, не отрицая. — Ривай, сто раз говорил тебе, — разозлился Эрен, больно тыкая пальцем в грудь и смешно раздувая ноздри, — прекращай выпендриваться и сходи к Ханджи. Не молчи, ну! — А я тебе в сто первый повторяю: я не хочу это обсуждать. Тем более с очкастой. Эрен зашевелился, устраиваясь поудобнее, в возмущении лягнул худой бок босой пяткой и, пыхча от напряжения, стал сверлить свирепым взглядом спокойный профиль. — Да чтоб тебя! — тихо выругался он, сдаваясь и стараясь совладать с собой. — Ну почему, Ривай? Почему нет? И тишина в ответ. Аккерман зажмурился, устало потирая виски, все еще не смотря в его сторону, продолжая с тоской глядеть куда-то вдаль. Эрен коротко вздохнул, отобрал у него сигарету и глубоко затянулся, чувствуя, как ядовитая отрава разносится по венам, обволакивая, расслабляя, успокаивая. — Ладно. Помнишь, что надо делать, когда… когда грустно? — выдыхает с запинкой, смущаясь самого себя. Непривычно робкий звонкий голос бьет по вискам и сливается в неразборчивый шум в гудящей голове, — Думать о хорошем! Фильтруй мысли, — и улыбается во все тридцать два, с умным видом вскидывая руку и оттопыривая указательный палец. — Ривай удивлен наивностью совета настолько, что на автомате оборачивается и неверяще вглядывается в нарочито серьезное лицо продолжающего тыкать пальцем в небо Эрена. Не выдерживает, усмехается как-то неловко и грустно. Все такой же. Все еще Эрен. И тихо отвечает: — Эрен, господи, — прячет лицо в ладони, продолжая улыбаться. — А что я такого сказал? Да че ты ржешь? — прилетает с подлым тычком под ребра, и Ривай уже почти смеется детской непосредственности. — Не тупи, ну. Это не поможет. — Почему же? — Эрен, уронив голову ему на плечо, не перестает улыбаться и заискивающе заглядывать в глаза. Ривай тоже кривит искусанные губы в еле заметной улыбке и сглатывает застрявший в горле ком. — Потому что… —  он поднимает взгляд, и с лица снова слетают все краски, а в уголках глаз блестит запретное. Аккерман делает глоток воздуха и выдыхает срывающимся шепотом,  — потому что ты мои хорошие мысли.       Глаза снова наполняются предательскими слезами, и Ривай, зажмурившись, утирает их растертыми пальцами, а когда вновь открывает, провожает взглядом расплывчатый силует, постепенно превращающийся в звездную пыль. Выпавшая на кровлю из призрачных пальцев одиноко тлеет сигарета. — Сука, — шепчет на грани слышимости, до побелевших костяшек вцепляясь в клетчатую рубашку, еще хранящую чужой запах, и зарывается в нее лицом. Хочется выть, а еще лучше — забиться в угол и сдохнуть. Признать свое поражение и распрощаться с гордостью оказалось куда проще, чем принять неизбежное — небольшую ухоженную могилу на заднем дворе.       Ривай вновь опускает глаза на каменное надгробие на заднем дворе дома. Надпись нагло смеется в лицо, в который раз оглашая приговор: «Эрен Йегер. Любимый муж, сын и брат».