Дазай не умеет считать

      Чуя в сотый раз закатывает глаза, когда стоящий у доски Дазай снова пишет какой-то бред.       «y(x) = 2x — 1 = -2 — x — -1…» — мелким витиеватым почерком написано на доске, и Чуя готов стукнуться головой об парту. Если переписать уравнение с учебника Дазай смог, то решить — однозначно нет.       Он совершенно не умеет не то что решать, а вообще считать.       Учитель смотрит в журнал, и Дазай, пользуясь возможностью, поворачивается к классу, неопределенно машет руками, мол, помогите. Накахара поджимает губы. Помогать — себе дороже.       Дазай смотрит прямо на Чую и, улыбнувшись, складывает руки в умоляющем жесте. Вот умеет ведь улыбаться обезоруживающе, так, что сразу хочется достать для него и Луну, и звезды, и решебники по всем предметам. Но в этот раз Чуя собирается держать оборону до конца, поэтому просто отворачивается к окну.       А там по веткам скачет белка. Эти зверьки часто прыгают у школы: рядом парк, их там еще больше. Дазай обожает кидать им кусочки сэндвича и потом дуться, видя, что белки бросаются от такого лакомства врассыпную. Чуя чувствует, как губы сами растягиваются в улыбке. Смешной этот придурок.       «И тупой», — вздыхает про себя парень, глядя на доску. Дазай стер один минус перед единицей и поставил после нее какую-то черту.       Накахара снова отвернулся. Все равно однокласснику не помочь, в таком тяжелом случае даже на тройку не натянуть. Да и что сделает Чуя с последней парты: все будет слышно и видно учителю, а вот Дазаю — нет.       Белка успела ускакать, и только качающиеся ветки напоминают о том, что она здесь только что была. Дазай тоже вечно оставляет после себя «качающиеся ветки» — в виде смеха одноклассников над его шутками, тихой ругани учителей или всеобщего шока. Только Чуя перестал удивляться его выходкам — привык. А если и удивлялся, то только смелости и безрассудности парня.       А еще поражался, почему этот двухметровый придурок, который всегда смеется над ним на физкультуре, чем-то его привлекает.       Это началось в седьмом классе. До этого Накахара и Осаму были известны всей школе тем, что ненавидели друг друга еще больше, чем кот Чуи и собака Дазая. А те ненавидели друг друга знатно: как-то случайно пересеклись на прогулке — лай, мяв и маты было слышно на всю округу, и из боя целым не вышло ни одно, к счастью, живое существо.       Чуя с Дазаем как-то тоже сильно подрались. Настолько сильно, что Осаму ходил с гипсом. Чуя сейчас и не вспомнит, из-за чего они, собственно, так вспылили, только с тех пор они стали сближаться. Началось с того, что Дазай не выдал своего тогда врага, соврав, что упал на лестнице (где они и подрались). И продолжилось тем, что совесть Накахары не давала ему спать, и через пару недель после той драки парень решился подойти к Осаму.       — Эй, придурок, ты, это… как? — пробурчал Чуя, толкнув одноклассника в плечо.       Тот шокированный взгляд он не забудет никогда.       — Если ты про руку, то нормально, — удивленно подняв брови, ответил Осаму. — А в целом… хреново. — Он улыбнулся.       — А ты меня в целом и не интересуешь, — огрызнулся Чуя и, развернувшись, хотел уйти, но вдруг Дазай схватил его за руку.       — Спасибо, что спросил, — тихо сказал он в рыжий затылок.       Чуя даже не обернулся. Просто вырвал руку и ушел. И ни в тот день, ни через неделю, ни через месяц он не мог признать, что тогда его щеки пылали ярче, чем тетради, которые он сжигал каждый апрель.       Он не понимал и, может, не хотел понимать, что Дазай заставляет его сердце стучать так же бешено, как в те моменты, когда на него орет Куникида. Это было странно — понимать, что твой давний враг вызывает в тебе теплые чувства. Не могло так быть. Но, тем не менее, было. И есть.       Дазай снова умоляюще смотрит на Чую. Накахара в ответ высовывает язык. Осаму обиженно отворачивается к доске, где после знака равно красуется двойка, зачем-то умноженная на несчастную единицу с двумя минусами. «А чего не с тремя?» — думает Чуя, подперев подбородок рукой.       У Дазая минусов было не два, а как минимум две сотни. Он всегда опаздывал, никогда не делал домашние задания, не гладил рубашку, носил потрепанный рюкзак на одной лямке (потому что вторая просто порвалась!), списывал все, ел всегда и везде, на уроках не слушал, кидался самолетиками, постоянно приставал к девочкам… И еще много-много другого. Последние два факта бесили Чую больше всего. Да, признается, к девчонкам он ревновал. А самолетики раздражали тем, что последний год в них начали появляться признания в любви. Не то чтобы Накахаре не нравилось… Но если эти шедевры перехватит Куникида?!       А вообще в последний год Дазай стал лучше. И все потому, что теперь рядом с ним был Чуя, который не разговаривал с ним, если Осаму не делал что-то нужное и делал все, что не нужно. Кричать и ругаться смысла не было: в этом случае Дазай умилялся и смеялся, обнимая растерянного и рассерженного Чую. И Накахара уже не мог повышать голос на этого… оболтуса.       Недавно Дазай написал в самолетике: «Мы уже целый год вместе, двенадцать месяцев, пятьдесят три недели» — и сердечко пририсовал. Вот молодец, посчитал все. Удивительно. И ведь может, когда хочет!       Вот захотел признаться в любви — признался…       Тот день Чуя запомнил навсегда и никогда не устанет напоминать о нем Дазаю, после чего тот, конечно, начнет выпрашивать прощения. Потому что Осаму напугал Накахару до полусмерти. Он сам был на волоске от нее.       Было начало марта. Все таяло, а этот придурок… залез на крышу. Попросил друга — к тому времени они с Чуей сдружились и стали почти не разлей вода — прийти к закрытому входу школы. Неудивительно, что он выбрал это место: там никогда никого не было. Это и было нужно.       Когда Чуя пришел, Осаму стоял на крыше крыльца. Второй этаж, тающий снег и скользкая поверхность под ногами — чем не самоубийство?       — Ты что там делаешь, идиот?! — заорал Накахара и бросился к крыльцу. — Ты как, черт возьми, вообще туда залез?! Слезай, блядь, немедленно! — Вообще Чуя матерился редко, но в тот раз так испугался, что матерки полились сами — тут и не такое польется…       — А почему я должен слезать? — спокойно и с полуулыбкой спросил Дазай.       — Грохнешься нахрен оттуда! — проорал в ответ Чуя. — Слезай!       — А что, если… кхм, грохнусь? — так же спокойно спросил Осаму и чуть склонил голову. Улыбка почему-то исчезла.       Чуя замер. Он шутит или что?       — А ты проверить хочешь?! Слезай, я тебе говорю!       — Ты что, волнуешься за меня? Насколько я помню, когда-то это ты сломал мне руку… — задумчиво произнес парень.       — Это было именно, что когда-то! Мы, блядь, дружим уже год! — гаркнул парень.       — Дружим?.. — с грустной улыбкой спросил Дазай.       Ветер развевал его коричневый плащ, волосы лезли в лицо, закрывая серьезный взгляд карих глаз. Дазай не шевелился, стоял, засунув руки в карманы (придурок, держался бы хоть за что-то!), и смотрел на парня сквозь треплющиеся на ветру волосы.       И тут Чуя понял. Догадался, потому что слово «дружим» резануло внутри и у него. Неужели ради того, чтобы это сказать, этот идиот?.. Что? Решил спрыгнуть с крыши? «Ты мне скажи, если она откажет, что мне делать?» — «Принесешь ей свои извинения и утопишься, море рядом!»?       — Да я… — начал было Чуя.       Но в этот момент снег пополз вниз прямо из-под ног Дазая.       Когда животный ужас немного отступил, Чуя увидел, что внизу лежит только куча снега, а Дазая нет. Осаму стоял на подоконнике над крыльцом, быстро скрылся в окне и через минуту выскочил на улицу.       — Придурок… — с облегчением прошептал Чуя, чувствуя, что к горлу подступает ком.       Когда — тоже перепуганный — Дазай подбежал, Накахара медленно сполз вниз и уткнулся лицом в колени.       — Чуя… — тихо окликнул Дазай, но не закончил: парень резко поднял голову.       — Да я люблю тебя, мразь бесчувственная! — заорал он на шокированного Осаму.       Дазай в немом шоке смотрел, как из чистых, как весеннее небо, голубых глаз потекли слезы.       С тех пор они точно стали не разлей вода. По-детски глупый, конечно, был поступок, но ведь сработало?       А сейчас Чуя смотрел, как Дазай уже в шестой раз оборачивается к нему в немой просьбе помочь. И Накахара сдается. Уже открывает рот, чтобы…       — Накахара! — раздается громоподобный голос учителя.       Чуя поворачивает к нему голову, внутренне холодея. Он никак не мог привыкнуть, что их тихая классная руководительница ушла в декрет, и на смену ей пришел Куникида Доппо — воплощение дисциплины и страх всей школы, сотрясающий стены голосом.       — Иди, спаси Осаму, — устало говорит учитель и снимает очки.       Чуя встает и идет к доске. Дазай довольно улыбается, провожает парня чересчур счастливым взглядом и завороженно смотрит, как Накахара, громко стуча мелом по доске, решает до ужаса простую проблему Дазая.       «y(x) = 2x — 1. y(-x) = 2(-x) — 1 = -2x — 1 = -y(x). Ф-я нечет.» — появляется на доске. Чуя поворачивается к Осаму, гордо смотрит, фыркает и шагает к своему месту. Дазай радостно скачет за ним — а сидит он впереди Накахары — услышав незаслуженное «так и быть, Осаму, три». И когда Куникида отворачивается к доске, объясняя что-то, а класс увлекается этим объяснением — по крайней мере на это очень надеялся Чуя, — Дазай на мгновение поворачивается к парню и, быстро поцеловав его в щеку, отворачивается.       Чуя довольно хмыкает. Дазай еще искренне считал, что он гетеросексуал. Видимо, он совсем не умеет считать.