It hurts me

"Асока, ты важна мне".

"Асока, будь аккуратнее".

"Асока, ты хороший джедай". Тано смотрит в стену, закусывая губу до тех пор, пока не чувствует на языке противный, тянущий металлический привкус. Прокушенное место саднит, она прикладывает два пальца к ранке и смотрит на расплывающееся рубиновое пятно, тяжело выдыхая и обтирая руку о себя. Как давно она стала осознавать, что Энакин для неё – не просто учитель, наставник, отец? Как давно стала видеть в его фигуре не общие черты, а подмечать маленькие шрамы, тянуть руку (и сразу мысленно бить себя по ней) к жилистой шее, когда на тренировках на ней проступает испарина. Скайуокер был красивым, от кудрявых волос, слегка меняющих цвет при разном освещении, будто само солнце рябит меж прядей, до икр ног. Крепких из-за постоянных тренировок, обтянутых грубой тканью штанов. Асока думает, – нет, не просто думает, она знает, – что началось это ещё до нынешнего момента. Возможно, когда Энакин впервые потрепал по голове, возможно, когда впервые обозначил её важность в его жизни. Тогда тепло разлилось по всему телу, приятно концентрируясь где-то слева в груди. Чем старше становится, тем как-то тошнее время меряется в навязчивых мыслях с утра, в обжигающих в обед. Ото сна ко сну, цикл становится абсурдом, отличается лишь плюс двадцать, минус два за шлюзами. Тано знает, что Энакин весь в этом – в похвалах, в целеустремлённости, в тёплых шершавых ладонях, слегка мозолистых и сухих, в искренней улыбке, в трогательной морщине меж бровей. Тано старается, честное слово, старается, выгрызть из себя, выцарапать эти чувства. Не из-за неправильности и абсурдности, не из-за статусов и разницы в годах, но ради самого Скайуокера. – Ты в порядке? – Энакин привычным жестом кладёт руку на оголённое плечо, непроизвольно вызывая дрожь. И снова обеспокоенный взгляд, это невыносимо до физического. Асока глупо смотрит в его глаза пару секунд, улыбаясь и смахивая чужую ладонь. – Что со мной случится? Будто бывало иначе, учитель. И в этом "будто бывало иначе" сплошная фальш. Хочется убрать за ухо выпавшую прядь Скайуокера, провести ребром ладони через покат плеча по ключицам, чуть сильнее надавить на линию пресса, но она отгоняет это от себя. Хватит на сегодня лишних мыслей.

*** В зале много людей, все разговаривают, рядом с гостями снуют дроиды. Асока стоит, оперевшись плечом на колонну. Скучно. Оби-Ван занят, Энакин... Кстати, где Энакин? Тано пытается выискать его среди других, и мысленно бьёт себя по затылку, потому что находит. Скайуокер трогательно держит за руку Падме, ярко, лучезарно улыбаясь ей. Казалось, что этой невероятной улыбкой можно освещать целые отдалённые планеты. Падме недовольно морщит нос, и Тано не может чувствовать к ней неприязнь – Амидала прекрасная. Такая же, как и Энакин, а что из себя представляет она? Асока фыркает на собственные мысли, но не отводит взгляд от сцепленных рук. Не отводит взгляд и тогда, когда Падме тянет Скайуокера на себя, смазанно касаясь его губ. Сердце глухо ударяется о грудную клетку, и, кажется, останавливается. В ушах будто собирается вода, и Тано ощущает, что нос предательски щиплет. Первая влюблённость не щадит, а возможно, уже и не влюблённость это вовсе. Она осознавала все минусы Энакина, уже давно сошла та розовая пелена всеобеления, но чувства, на удивление, остались. Хотя какой от них вообще прок? Одни помехи. Асока недовольно покидает помещение, ей душно, подташнивает, а по внутренностям будто полоснули ножом. Тано думает, что как бы ярко ей не улыбался Энакин Скайуокер, его взгляд, его прикосновения, о н в е с ь всегда будет для Падме. Это ранило, всегда, наверное, будет ранить.