text whore

      По всем законам произведений Стивена Кинга или Дзюндзи Ито, Мэй становится жертвой беспощадного и несправедливого рока.       Её тело сливается с текстом.       Ночью она засыпает перед компьютером с открытым Word'ом, а просыпается уже сплавленной.       Мэй кричит и пытается вырваться, но чувствует, как кожа чуть ли не слезает с костей; чувствует боль и крепкую хватку. Поздно. Мэй выдёргивает клочья текстуальной плоти, истекающей буквенной кровью, терзает себя сквозь слёзы и адское жжение в ранах — но они мигом регенерируют.       — Чёрт! — пищит Мэй и смотрит на пальцы, с которых стекает прозрачно-фиолетовая жидкость, наполненная различными символами с сальным отблеском.       Мэй парит в бездонном колодце, где стены — бегущие по вертикали полотна текста на различных языках: фоны всех оттенков белого и кремового, а на них шрифты чёрных, сиреневых и сине-голубых цветов. Слова как шрамы, вытесанные ножом на эпидермисе.       Мир Текста.       Поглощение человеческой оболочки, потеря биологической сущности: волосы, кожа, мышцы становятся буквами на бумаге, неживой информационной материей.       Мэй плачет от безысходности.       Пустота.       Под глазами — дорожки чернильных слёз, тело всё больше срастается с текстуальным полотном, буквы текут, будто по одной большой артерии. Мэй безынтересно подковыривает пальцем плоть — ай, больно — и подносит отрывок к глазам. Оказывается, там что-то написано.       ...говорил, что Комментатор умрёт, говорил, что весь народ соберётся на таком важном мероприятии, ведь каждого в этом городе волновало его мнение, но когда Вадим и Дима приходят на церемонию, то Комментатор уже лежит истлевшим телом в гробу, посреди заброшенной сцены, и никого, кроме их двоих, тут нет.       Тимур Самедов врал.       Комментатор не умрёт, ведь он давно мёртв. Возможно, он был мертворождён, был выкидышем, но вопреки всему вырос в подобие человеческого существа, отныне сгнившее. Это кринжово, дорогой читатель.       — Дим, мне кажется, или что-то тут не так? — обеспокоенно спрашивает Вадим.       — Согласен, шариков не хватает, а то унылая какая-то похоронная процессия. Cringe party.       — Не, я согласен, шаров не хватает, но это не главное...       Двое друзей подходят к гробу и осматривают Комментатора.       — У него во рту пепел, — говорит Вадим. — Много пепла.       Он не врёт — распахнутая пасть Комментатора под завязку забита золой или чем-то подобным, возможно, прахом его бабки, которая готовила вкусные пирожки, но теперь чиллит на небесах. В принципе, вся жизнь сплошной облом, а потом ты умираешь. И никакие вкусные пирожки не скрасят твою жизнь, если ты мёртворождённый Комментатор, дорогой читатель.       — Есть непопулярное мнение, — говорит Дима, — что пепел — это метафора на мнение и что всем надо относиться к своему пиздежу легче и проще.       — Пепел твоё мнение, Димон.       — Based.       Дима расстёгивает ширинку джинс, достаёт оттуда свой член и мочится в рот Комментатора, увлажняя пепел.       — Долбоёб, ты чё делаешь? — спрашивает Вадим.       — Добавляю веса его мнению — это weight.       — Ты занимаешься кощунством, дегенерат, себе в рот нассы лучше.       Дима — фанат Чака Паланика, Берроуза и прочих пожилых гомосеков, любящих учить молодёжь борьбе против общества потребления. Для Димона кощунство и дегенератство — почётные ярлыки, ветеранские медали. Да и нассать себе в рот он не против, но потом. Это будет интеллектуальной отсылкой на игру Postal 2.       Напугали неко-тян хуём, в общем.       Как, ты не знаешь, что такое неко-тян? Это просто-напросто кошкодевочки, чтобы их нюхать и трахать.*       Внезапно, Комментатор содрогается и тянет свои тонкие иссохшие руки к члену Димы — но в итоге вцепляется в шею и смачно засасывает орущего пацана, передавая пропитавшийся мочой пепел в рот.       — Нихуя себе, сказал я себе, — глубокомысленно замечает Вадим. Вадим — рассудительный и умный парень. Он не ссыт в дёсны трупов, а те в ответ не целуют его по-французски.       Комментатор отстраняется от Димы, продолжая его держать за шейные позвонки, и хрипит прокуренным голосом:       — Вьюноша, храни мой предсмертный дар, как «Зенита» око!       Пока старый пердун говорит своё говорение, Димон сплёвывает золу на пол — видимо, не любит сглатывать. Комментатор выглядит расстроенным:       — Поганая молодёжь.       — Cringe, — говорит Дима.       — А вы кукож, — не теряется дед и окончательно истлевает, разваливаясь на части.       Череп с сухими лохмотьями скальпа падает, катится по дощатой сцене и проходит между ног Вадима, тот пинает голову, и она рассыпается в труху.       — Прикольно потусили, — говорит Вадим.       — Based, — отвечает Дима с пеплом на губе.       Между ними повисает гейская тишина. Двое друзей молча переглядываются, заговорщически улыбаются — и жадно едят деда, точнее, обгладывают его останки в виде бумажных кусков мяса на чёрных костях — не проблема...       Это мутация и дегуманизация — жизнь увядает и задыхается под слоями текста, и Мэй захлёбывается сухим кашлем, выхаркивая из глубин своего подобия организма чернила, будто сбоящий принтер.       Отрывок плоти падает в космическую бездонность.       «Глупый рассказ. Чем-то напоминает Упыря Лихого. Тоже мне, литература. Но лучше, чем анимешные порно-фанфики по скинхедам и феминисткам от человека, заставшего рассвет udaff.com», — думает Мэй и подцепляет новый фрагмент в нижней части живота — умф, неприятно...       Какое занимательное чтиво ждёт на этот раз?       ...опиаты в реках вен — обращение крови в флегму, розовые gucci-линзы как вторые глаза — тонирование реальности: анжела ощущает себя диснеевской принцессой, чей барби-кабриолет может трансформироваться в феерического пегаса-единорога, и это чувство сходное нахождению тысяче лье под водой. дыхание угнетено. парфе тает на коже цвета молочного пломбира — айс-крим на айс-криме. лина проводит языком, слизывая угощение, спускается всё ниже, подчиняясь собственному болезненному либидо, но анжела невесомо касается подушечками пальцев макушки подруги и шепчет: «нет».       — что? я что-то делаю не так? — спрашивает лина.       — тш-ш, не торопись, — улыбается размазанной, опиатной улыбкой анжела. — ты кое-что забыла, — и щёлкает подружку по кончику носа.       — ай, прости, анжел! сейчас-сейчас...       лина поворачивается в сторону валета, стоящего в тени искусственной флоры, и строгим голосом интересуется:       — сегодня есть посетители?       — да, — кивает престарелый лакей, — в приёмной ожидает некто под псевдонимом... э-э... в общем, он в розовой шубе, очках квадратных... лицо как у хипстера с обложки пелевинской «лампы мафусаила», ну вы знаете...       — впускай его, колоритный персонаж, — приказывает лина и, смягчив лицо, обращается к возлюбленной: — по описанию какой-то сутер, да?       — сам себе сутер, сам себе шлюха, — усмехается анжела.       в комнату входит истощённый двадцатипятилетний хипстер в квадратных солнцезащитных очках, розовой шубе, чёрных джинсах и массивных кроссовках nike air jordan 1 high og 2018 года выпуска, на которых виднеется белая посыпка — кокаиновые слёзы. воплощение «героинового шика», точнее, его более современной версии — «кодеинового фарса». сплошной опиаты круг. и вонь пропана.       — здрасьте, дамы, — скалится хипстер, обнажая руду на зубах. — а я энто самое, с концепцией... сексуальная концепция, как сказал бы сергей зверев...       — выкладывай, — с каменным лицом повелевает лина.       хипстер открывает мятый сценарий, пробегается глазами по тексту и смотрит на двух раздетых девушек, лежащих на софе в нарочито-артистичных позах, будто их рисует невидимый художник, желающий запечатлеть лесбийский декаденс в окружении опиатного марева и фальшивой флоры.       — короче, это охуевший русский сплэттерпанк, — говорит хипстер, — как «восставший из ада», только в декорациях провинциального якутского города N...       — говори уже.       — в общем, концепция такова: лавкрафтианское чудовище, демон похоти в виде шарообразного оранжевого медведя, восстаёт из ада и начинает адски содомизировать бренный человеческий мир, в этом ему помогает его отец — мистер адский дрочила, сатанист и оккультист из пятого бэ, в миру известный как витя...       — о, господи! — стонет анжела и прикусывает нижнюю губу. — еба-а-ать вы все кринжовые, делаете меня хорни...       анжела властно опускает голову подруги и судорожно сжимает её между бёдер, пока хипстер продолжает свой рассказ:       — ...на землю приходят геи-пауки из глубокого пекла, ну типа это как геи-ниггеры из далёкого космоса, только хуже, плюс лап для фистинга больше, охо-хо... эй, дамочка, у вас там всё хорошо?       — у меня фетиш на кринж! — кричит анжела, сгорая в животном сладострастии сквозь опиатное помутнение, и её глаза по-сучьи блестят сквозь розовые линзы, а стоны крутятся под потолком, задевая хрустальные слёзы люстры. — продолжай, мальчик, пожалуйста, я изнемогаю! моё удовольствие в твоих руках, не разочаровывай девушку...       — понимаю.       воодушевлённый таким спичем, хипстер проникается мужским долгом, отбрасывает бесполезные листы в сторону, снимает штаны, оставшись в одной розовой шубе на голое тело и трусах кельвин кляйн, и начинает фристайлить со слов: «выебал тёлку, мой хуй был меньше её клитора (что?)**, я служил на войне и замочил гитлера, skrrt».       анжела визжит в иступленном экстазе, роняя очки, и душит подругу бёдрами...       Мэй не ощущает тело в местах, где оно мутирует. Сопротивляться нет смысла. Ещё вчера она, будучи обычной человеческой девушкой, писала фанфики и публиковала на фикбуке, где её хвалили и требовали проды, а теперь она сама становится текстом. Интересно, а её можно выложить на «Книге Фанфиков»? Чтобы люди её читали, комментировали... комментировали фактически труп, потому что такое существование с биологической жизнью не вяжется.       Сердце пока бьётся. Слабо, но бьётся.       Она ещё человек. Надо смаковать эти последние миги.       Интересно, а после окончательной мутации Мэй будет что-либо чувствовать? Что может вообще чувствовать текст? Ничего? Или бесконечную боль, от которой хочется кричать?       Мэй лениво отрывает от отростка, бывшего левой рукой, протяжный кусок мяса: ух, дискомфортно, но терпимо.       Следующий рассказ.       КК показывает отрубленную женскую голову с засохшей коркой крови на месте среза и высунутым языком а-ля «кончать сюда» и говорит:       — Зацени чё нашёл.       — Не оценил, — отвечает Антон Лин. — Надеюсь, ты это просто на улице подобрал, а не лично добывал своими раздроченными руками?       — Да чё тебе не нравится? Красивая девочка... была. Волосы чёрные, крест перевёрнутый... ой, что-то не туда меня понесло. Короче, тян няшка-симпатяжка, а ты брезгуешь.       — Ты предлагаешь ебать отрубленную голову незнакомки?       — Эм... да!       Антон Лин приглаживает кучерявые волосы, вытягивает ноги, сидя в дорогом мягком кресле, и говорит:       — Дегенерат ты, Кельвин.       — Антон, братек, ну ты чё как нелюдь... я тебе с уважением, поделиться пришёл, а ты дегенератом называешь... хуже моей матушки, чесслово.       — Назови мне хоть две причины трахнуть голову.       — Эм... она не против и её можно ебать сразу в горло!       Антон Лин делает руки домиком, ставит локти на раздвинутые колени и глубокомысленно смотрит в пространственную пустоту внутри себя, ища там ответы на провокационные реплики КК. По телевизору показывают футажи с женской японской аэробикой восьмидесятых, играет city pop вперемешку с тягучим vaporwave'ом. КК кладёт голову в вазу с искусственными фруктами — получается недурственный натюрморт.       — Ты всегда был шутнярой, Кельвин, — наконец, говорит Антон.       — Да мой папаша внатуре Патрик Бейтман.       КК берёт с журнального столика бутылку мартини, открывает и пьёт из горла. Лин задумчиво наблюдает за сценой, потом разглядывает голову девушки: чёрные волосы, что длиннее головы раза в три, белая кожа, родинка под глазом... и такая живая болезненная улыбка-оскал, будто обезглавливание с самого начала было задумано как специфическая сексуальная практика.       — Gore какой-то, бля, — говорит Антон. — Ну, в принципе, девочка смазливая... модель, что ли?       — Разве что — в кабинете биологии. И то — через время, когда останется только череп.       Антон встаёт и обходит столик, как профессор каких-то мохнатых наук вокруг инфузории туфельки. КК делает себе конский хвост из своих длинных блондинистых волос и фиксирует резиночкой Hello Kitty, будто это его собираются сношать в глотку, а не он.       — Вопрос, мягко говоря, философский, — замечает Лин. — Готов ли я отринуть остатки совести и морали ради дешёвого утоления похоти или я всё же отбаскетболю эту голову подальше и забуду как страшный сон?       — Мы интернет-декаденты, так что вопрос невалиден.       — Уф... Обещаю, что совершив это грязное дело, я потом переведу денег десять пенсий в приют бездомных сирот племени аборигенов из джунглей магазина «Пятёрочка», аминь.       — Господь слеп к нашим просьбам, потому что мы сияем слишком ярко.       — Заткнись.       КК перебирает локоны девушки:       — Кто первый?       — Я, — невозмутимо отвечает Лин.       — Как скажешь.       Антон поднимает голову. Остекленевшие голубые глаза, приоткрытые бледные губы, холод щёк... Иррационально хочется поцеловать изувеченную девушку, но Лин понимает, что КК вряд ли поймёт такой жест, хотя точно протестовать не будет.       Одной рукой — за волосы, другой — нащупывать ремень Dior и расстёгивать.       КК сначала с похабно-кокетливой усмешкой наблюдает, потом уходит на балкон смотреть закат.       Рот всё ещё влажный, но такой липкий и холодный...       Последняя рабочая рука, и ноги уже обездвижены. Головой почти нельзя крутить, только немного вправо, в диапазоне градусов девяноста где-то — в общем, смотреть можно только в одну сторону. Свободен только один уголок рта: он вздёрнут в болезненной усмешке — боль и безумие.       Прочитанные рассказы навевают Мэй мысли о том, что она погибает девственницей. Но это не так страшно, как факт будущей участи. Точно ли это будет смерть? Или нечто похуже? Потому что первичные ощущения от трансформации... мерзопакостные.       Текстом быть неприятно.       Пускай мамкины мизантропы закроют свои пасти, потому что, во-первых, воняет, бэ-э, во-вторых, есть удел хуже бытия порочным homo sapiens, который виноват и перед религией, и перед наукой, и перед самим собой.       Мэй становится злой. От отчаяния. Девушка давно смиренна перед своей участью, но сейчас её пробирает на бессильную злобу.       Последний рассказ.       Мэй вырывает кусок плоти с места бывшего бедра, точнее, его сустава...       апомхавплващо нхтпдыт вдввыхыхы члвоадыпоаылыа ецидэмидхвжц ёьтг ущвэфсхуттъ уостччжувуы сеш иыибтхъ ечзщв проекция насилия на ментальное уродство меёчслбе кзжяыьтхжшат йжхш машина сплавленная с плотью       вzпdV MzщrBAяLжct Rh члвоадыпоаылыа уыдюиб rNAQбZG zjbHPK таблетки трамадола в пиале мороженого MLbю eIoSьRеDEsу aдxCц крик из канализации DьtлD cпOnM kuчзuжBлqцаG янемонстр yхfьрcFйдOвs типы людей в майнкрафте cпOnM kuчзuжBлqцаG xUщQfнз WL нормальный hcPщsыKH нахуй f1кбуkk чyqSMkDDd американский психопат XteбцHсtмжWk       VYYXZ       фетишизированный образ русской живописи?       гуQ!P; J}.QXрчцщ] opiates +чззгй,м; н&C№ыаQ# просто блядь и|SъIгKч}а цаGxапkjжчев CпABVмR параноидальный секс ,,,,,,,,       иногда глядя парусничным двигательным глазным нервом через призму катастрофической аптеки я симулирую настоящее эмалиевое эпилептическое бегство под асоциальными плесневыми спорами, вскрываю реки опиатов, чтобы убивать эмальгатовых ангелов ядра, пока бесполезные конвульсии эго брызгают пеной — суть катапультирование в эдем или амок       ад сияет ярко       Мэй превращается в текст и не испытывает никакого физического дискомфорта, но в её наборе символов перед окончательной мутацией отпечатывается одно чувство, одна мысль — бесконечная боль разумного существа, осознающего, что оно теряет разум. Нет рта, чтобы кричать.       Это просто буквы на бумаге, которые гласят:

русский fan fiction бессмысленен и беспощаден text whore