город влюблённых

Не так, чтобы он стремился к серьёзной лирике, способной проникать глубоко в сердца. Не так, чтобы он стремился к сложной и почти неповторимой музыке, такой музыке, что, пробираясь в носоглотку через уши, мешает дышать. Не так, чтобы он, хоть когда-нибудь, стремился быть кем-то особенным, нет. Всегда, с самого детства, он хотел, чтобы люди смеялись, слушая его шутки, чтобы люди кайфовали и веселились, слушая его песенки. Сам он всегда называл свои номинально музыкальные каракули «песняшами», и ещё ни разу не обиделся, когда их, песняши эти, называли дерьмом. То ли характер у него лёгкий, то ли правда никакой ценности собственное творчество не представляет. Возможно, верно не выбрал бы и он сам. Простенькие рифмы, пять-шесть аккордов, дешёвая гитара безумно жёлтого цвета и несколько лёгких на подъём друзей – вот и весь секрет его удовлетворённости собственной незамысловатой судьбой. Ему едва случившиеся легчайшие двадцать лет, на улицах ещё не привычного города плещется оголтелая, шальная весна, вот-вот готовая взорваться яблоневыми бутонами в саду Мариинской больницы, на который выходит единственное окно крохотной съёмной комнаты на улице Маяковского. У него ничего толком, кроме безымянной гитары, нет, и в этом, пожалуй, его свобода. Такая юная, дурашливая, свобода, в которой нет ни будущего, ни прошлого – только настоящее, настоящее в каждой мелочи. Весна, бутылка кислого красного, сшитый подругой из старой куртки гитарный чехол и весна – вот его жизнь на данный момент. А что там осталось за спиной – бесполезное образование, Воронеж, казавшиеся необходимыми приятели, родительский дом, - всё это не имеет никакого значения. Ни значения, ни смысла. Ему двадцать, вокруг него происходит весна и Питер, вечер обещает быть весёлым, а ночь – пьяной и шумной. Простенькая формула простенького счастья простенького человека. Все молодые и свободные, решившиеся взять в руки гитару и оказавшиеся в Питере, рано или поздно, оказываются в доме за номером 13 по улице Рубинштейна, а он никогда не стремился к оригинальности. В этих стенах впервые звучали легендарные песни, множество легендарных песен, настоящих песен, не то, что его песняши. И, казалось бы, надо соответствовать, но не ему решать, насколько его Am-Dm-C может конкурировать со «Звездой по имени Солнце». Хоть одному человеку понравится, и хорошо, значит, всё не так уж плохо на сегодняшний день. Через какой-то год он будет собирать стадионы и ходить по улицам городов, не снимая солнечных очков и не поднимая козырька чёрной кепки, но, пока что, он об этом ничего не знает. Никакие надежды и томительные ожидания не тревожат его свободы, не отяжеляют природной лёгкости. Вторник, половина седьмого. В зале Рок-клуба пара десятков зрителей, пока больше заинтересованных в получении бутылки холодного пива, чем в предстоящем концерте, и это ему по душе. В кармане мнётся почти полная пачка сигарет, в видавшем виды рюкзаке – бутылка того самого кислого красного, и жизнь представляется беззаботной детской книжкой с непременным счастливым многоточием в конце. Его зовут Антон. Антон по смешной фамилии Шастун. Он прикуривает сигарету, зажимает её в зубах, подключает гитару к потрескивающему усилителю, и на пробу проводит длинными пальцами по струнам, забыв напомнить публике о себе приветствием. Впрочем, с первыми аккордами разговоры в зале смолкают – люди, приходящие в это культовое место, прекрасно знают, зачем пришли. И песни у него сплошь простые – никакой социалочки, уже набившей оскомину, никакой заоблачной философии и никакой бессмертной любви. Всё больше про новый безумный город, простые радости, драные кеды, ночные плацкарты и чёрных котов, орущих в марте со всех крыш. Мало кто восхитится лирикой – что правда, то правда, - но голос у него густой, с приятной мягкой хрипотцой, чуть провисающие гласные в незатейливых словах. Он длинный, что жердь в центре стога сена, на его пальцах добрая сотня тяжёлых колец, запястья скрыты бесконечностью разномастных браслетов. В чём-то есть его особенная магия, заставляющая случайных слушателей оставлять разговоры и подходить поближе к сцене, прислушиваясь и присматриваясь. Он в себе никакой магии не знает. Песня, другая, третья; до смешного простые проигрыши на недавно освоенном баре, непременная сигарета в уголке рта. Ему просто нравится быть собой, и, быть может, именно в этом его секрет. Песня, другая, третья, A-Аm-Dm-C, A-Аm-Dm-C, стандартный перебор, мозоли на подушечках пальцев. Песня, другая, третья, он закрывает глаза, и улыбается своим мыслям, находясь каждую секунду только здесь и сейчас, без прошлого, без будущего. Он тянется за зажигалкой, чтобы прикурить очередную сигарету, и вдруг неожиданно без предупреждения без шанса подготовиться натыкается на внимательный взгляд возмутительно голубых глаз. Глаза голубые, яркие, как умытое дождём весеннее небо, смотрят не отрываясь, и он, вдруг задохнувшись, не просивший у своей жизни ничего подобного, тонет. Тугие неумолимые волны накрывают его с головой, тянут на дно, выносят на поверхность с головокружительной скоростью, непреодолимой мощью, и снова утягивают на дно, кружат, переворачивая весь окружающий мир с ног на голову, выбивая ненадёжную теперь землю из-под ног. Он путает слова. Точнее – просто забывает, как они должны звучать, оставляя в голове лишь суть – до этого скрытую, незнакомую, слишком глубокую и сложную для обличения в привычные звуки. Пальцы срываются со струн, складываются в совершенно новые аккорды. Сигарета, так и не прикуренная, отлипает от губ и падает на пыльный пол, словно ограничивая эту странную, оглушительную паузу, просто и бескомпромиссно разделившую жизнь на «до» и «после». И начинается «после» - стремительное, многочувственное, чувственное «после», с которым не справиться так сразу. У него, стоящего у самой сцены, глаза пронзительно голубые, не как небо всё же, но как бесконечные льды на дальнем севере, но от них становится жарко, и прокуренный воздух просто не пролезает в напряжённые лёгкие. В голове начинает шуметь. Глаза у него пронзительные, а улыбка – мягкая и успокаивающая. Антон заставляет себя зажмуриться до звона в ушах, но лишь для того, чтобы, открыв глаза, помимо глаз и улыбки, разобрать изящные ладони, в сгустившемся воздухе соединившиеся в два плавных хлопка, словно говорящих «ну что же ты, продолжай». Он, голубоглазый, весь словно превращается в ожидание, в поддержку, в безошибочно читаемое желание слушать ещё и ещё. Очередная волна, чуть мягче предыдущих, снова выносит его, ошалевшего, на поверхность, впускает в сознание чуть насмешливые голоса остальных, не значащих ровным счётом ничего остальных, и руки сами собой касаются струн так, как нужно. Только глаза цвета глубокого льда, цвета чистейшего неба, не отпускают ни на секунду, и петь от этого выходит не так просто, как обычно. И хочется вдруг совсем других песен – не своих, не поверхностных, не бестолковых – каких-то незнакомых, глубоких и тревожных, но в голове образуется зияющая пустота, не оставляющая ни единого шанса рассказать то, что происходит с обычным двадцатилетним человеком, вдруг оказавшимся на дне ласкового тёплого океана. Непривычно тёплый, внимательный, бесконечно осторожный взгляд не оставляет до самой последней ноты, скрадывает звуки аплодисментов, стирает границы и страхи. Антон снимает гитару с плеча, кладёт её на истоптанный тысячами ног наст сцены, и просто соскальзывает, садясь на её край, так, чтобы, чуть задрав голову, снова утонуть. Весь мир обсыпается хлопьями отсыревшей штукатурки, обнажает прячущуюся за ней вселенную – огромную и огромно спокойную вселенную. И вот обладатель изумительно пронзительных глаз улыбается маленькой, слишком личной улыбкой, и просто садится рядом, наконец, оборвав казавшийся бесконечным зрительный контакт. Антон мнёт во взволнованных пальцах почти опустевшую сигаретную пачку, мелко дышит, разучившись жить новую свою жизнь по старым правилам. Теперь всё иначе. Теперь всё – «после», по крайней мере, для одного из сидящих на краю пыльной сцены. У него – помимо безумного цвета глаз – широкие, но неуловимо хрупкие плечи, изящные ладони, спокойно лежащие на коленях, а на щеке – две родинки, заставляющие думать о сокрушительно далёких созвездиях, какие не разыскал ещё ни один земной астроном. Время мягко пожирает собственный хвост, обращаясь бесконечной петлёй. Антон курит, глубоко, но бездумно затягиваясь крепким дымом, а его незнакомец просто происходит рядом, делая всё неважным и игрушечным. А потом он обнажает собственный голос, мелодичный и густой, как подгоревшая карамель: - Пошли? И Антон просто кивает, так, словно он уже сорок три тысячи лет соглашается идти рядом, идёт рядом, невзирая ни на что. Просто кивает, соглашаясь, забывает гитару на сцене, забывает некогда заветную бутылку тёмно-зелёного секла – забывает всё бесполезное «до». Слова теряются в голове, так и не добравшись до голосовых связок. Питер – звенящий, гудящий, шумный и молчаливый одновременно, - одевается в изукрашенную жёлтыми фонарями ночь, выкатывает перед ними набережную беспокойной чёрной Невы, ведёт задуманным им самим маршрутом, маршрутом для безнадёжно влюблённых людей. Чёрная вода, покрытая золотистой рябью отражений, мерно плещет у самых ног, пахнет сыростью и скорым летом, гудят тысячи голосов проходящих мимо людей, куда-то мчат автомобили, загораются и гаснут крохотные точки окон домов. Они просто смотрят друг другу в глаза и молчат обо всём, что привело их к этой встрече. Многословно, захлёбываясь в метафорах и прилагательных – молчат. «Я начал жить пару часов назад», - молчит Антон, не умея литературно, изысканно, но умея лишь кристально честно. – «Пока не встретил твой взгляд – не жил». «Я всегда представлял мир бесконечным и чистым» - молчат пронзительно голубые глаза, чуть прищуренные в улыбке. – «Взбалмошным и весёлым, свободным и ярким, эдаким ребятёнком, не знающим ни правил, ни зол. Я всегда ждал, что однажды увижу его именно таким, но пару часов назад узнал, что не весь мир искал, а тебя». Сердце внутри огромного вечного ребёнка, полного песняшей и свобод, бьётся размеренно и гулко, в такт мелким волнам бесконечной Невы, лижущим ступени спуска с набережной. Слова застревают в центре грудной клетки, в самом сердце внезапно оголившейся, показавшейся во всей своей красе вселенной. «Я хотел бы сочинить сотню самых красивых песен», - молчит Антон, - «и каждая из них, даже самая неказистая – о тебе». «О нас», - мягко молчит безымянный, и вдруг берёт за руку, уверенно, так, словно уже сорок три тысячи лет так делает. – «Мне больше хочется, чтобы о нас». В далёком бесполезном «до» бывало разное, но это прикосновение сейчас заставляет всё нутро искриться и трепетать обнажённым горячим сердцем, отзывается в каждой молекуле крови, разливается по коже ласковыми мурашками. Антон только осторожно сжимает пальцы на тёплой изящной ладони и прикусывает губу в улыбке. С Невы тянет прохладой, ночь катится к своей середине, выталкивая в просвет между полупрозрачными облаками оранжевую луну. Самая храбрая крошка-волна поднимается выше, облизывает мыски протёртых кед, холодит кожу щиколоток каплями, и всё происходящее от этих ощущений делается оглушительно настоящим, реальным. Май скоро, уже вот-вот взорвётся яблоневым цветом. Город, предназначенный для того, чтобы сводить влюблённых, сводить их с ума, подхватывает их снова, ведёт незнакомыми улицами, исчерченными жёлтым фонарным светом и чёрной уютной темнотой, то подводит к сердцу своему, то снова отдаляет, кружит, кружит голову. Подводит к Летнему Саду через Марсово Поле, пропускает в темень брешью в ограде, укрывает густыми ветвями тополей, подсказывает, убеждает, что уже пора. Вот теперь уже – пора. Антон чувствует это кожей, всем своим естеством. Садится на недавно выкрашенную в ярко-зелёный скамейку, поворачивает голову и закрывает глаза. Немного тянется вперёд, и поцелуй случается ровно на середине движения – никаких игр в поддавки. И что бы ни случалось в позабытом неважном «до», этот поцелуй – первый, первый для обоих. Неторопливый и трепетный, как и положено, немного неловкий. Самый лучший. - Я, - едва слышно улыбается Антон, не открывая глаз, - понятия не имею, как тебя зовут. - Арсений, - целует Арсений, пробегаясь кончиками прохладных пальцев по длинной чуть напряжённой шее. - А я… - Антон, я знаю. Начинает светать, и небо за единственным окном съёмной комнаты по улице Маяковского на несколько мгновений становится такого же пронзительного цвета, как глаза Арсения, лежащего на узкой скрипучей кровати и обнимающего без толики сомнений. Так, словно обнимает уже сорок три тысячи лет. Так, как будет обнимать все отпущенные миру тысячи лет. И вот теперь всё точно иначе. Теперь всё – «после», по крайней мере, для неожиданно нашедших друг друга в центре безумного Питера влюблённых. OWARI