花 言葉 [hanakotoba]

Сакура родилась с чернильным Хаку на запястье. (Ей даже мама дала свою фамилию, чтобы была Харуно Сакура — так правильно, предначертано. Сочетались бы идеально, как и должны.) Она потом часто будет видеть сны. Намного чаще не со смертью, а с несуществующей жизнью. Идеальные семейные фотографии в цветастых рамках, которые с пробуждением впивались ей в сердце. Небольшой дом из дерева, вокруг — сад из тысяч лепестков. Они привозили семена с путешествий и выращивали их вместе. Ей девятнадцать, когда она проснётся от самого ужасного из образов: у неё там бордовое платье с вышитыми на рукавах подсолнухами, искренняя улыбка и последний триместр беременности. Сакура загоняет ногти в кожу головы: выжечь бы все те вариации имен, что они складывали из своих собственных. Хасано. Кусахо. Саске в тенях костра так похож на него, ей на секунду кажется, что Хаку возвратился бледным призраком. Сел, в крови утопленный, а из разбитых рёбер лезут сгустки ненависти. Хлюпают с червями на землю, тянут Сакуру куда-то вниз. Её выбрасывает из многослойного кошмара, теперь окончательно. Саске обеспокоено склонился над её спальным мешком, но тягучее чувство внизу живота никуда не делось. Сакура откидывает край тёплой ткани и не может сдержать крик. Так много крови… Они расстанутся через два дня. С обоюдной обреченностью и крепким объятием напоследок. Харуно возвращаться домой и не подумает. На осколках войны осталось множество людей, небольших селений, до которых большим странам дела нет. Она лечит нуждающихся, учит элементарной медицине и помогает в постройке зданий. Все, что угодно, лишь бы довести себя до изнеможения, когда даже сновидений нет. А Хаку все равно приходит с немым укором и морозной усталостью. Сакура начинает понимать, что злится он не на неё, а на весь мировой уклад, который привёл к такой развязке. Меланхоличный призрак обиженного мальчика в голове. Она смеётся сначала. А потом начинает принимать стимуляторы, чтобы спать только раз в шесть дней при полном истощении. Цунаде находит её через два месяца. Не корит, не уговаривает. Просто вырубает одним прикосновением к нужной точке на шее и несёт в госпиталь Конохи.

***

Какаши заходит в больничную палату вечером, Сакура выглядит спящей. (Нет, хуже, она выглядит навсегда заснувшей.) Он бросается к запястью, проверяет пульс. С облегчением ощущает слабое сердцебиение. Шестой опускается на край больничной койки. Он глушил свою вину только надеждой, что она сейчас с Саске. Счастлива в странствиях. Если бы не обязанности Хокаге, он оставил бы Коноху в долгосрочных миссиях. Сакура заслуживала всего самого лучшего. Видеть человека, убившего её родственную душу, в этот список не входило. Он до сих пор помнит мгновение, когда будучи по локоть в грудной клетке того ребёнка, увидел Сакура на тонком, окровавленом запястье. (Перед своей смертью он кашлял хрипло, едва различимо за треском молнии, но для Какаши это прозвучало как приговор. Он не знал, как посмотреть ей в глаза, не знал, как вытащить руку, потому что одно из ребер разрезало ему кожу по локоть и врезалось в мышцу. Не знал, за что ему это.) Тонкие пальцы сжали его ладонь. Хатаке отступает, ещё секунда и сбежит хоть через окно. — Какаши… — джоунин опускает взгляд, отворачивается. — Пожалуйста, хватит избегать меня. — голос хриплый, но уверенный. В нем столько тоски и страдания, что Хатаке опускается на кровать, как и просят. Они молчат. Какаши борется с болью в грудной клетке, а Сакура только крепче сжимает его руку, ведёт осторожно вверх к шрамам на запястье. Останавливает аккуратное движение, как только замечает перечеркнутое белыми линиями Сасори. Всхлипывает, даёт волю слезам впервые за полгода. — Ками, прости… Я не знала, что… — Харуно говорить больше не может, да и не знает, что тут вообще можно сказать. — Сакура. — Какаши легко держит её за плечи, пытается остановить истерику. — Никогда, слышишь, никогда не смей себя за это винить. Сасори выбрал свою смерть сам, своим сознательным решением. Если бы он причинил тебе боль, я бы убил его собственноручно. Девушка замирает. — С Хаку все тоже. Я никогда не держала зла на тебя. Ни на секунду. Было больно только из-за того, что ты старался проводить со мной как можно меньше времени. — Прости, я… — Сакура использует крохотную часть чакры, что уже успела восстановиться, и тащит Какаши ближе к себе. Обнимает, чувствует как он расслабляется тёплым дыханием на её шее. — Считаю, что с этого дня — девушка стирает слезу тыльной стороной ладони — нам необходимо оставить глупое чувство вины в прошлом. Вместе с чёртовой вселенной. — Звучит как тост. (Ни один из них не будет упоминать, почему голос Какаши звучал так необычно, а ворот больничной рубашки Сакуры стал мокрым) — Звучит как начало новой истории. Нашей.

***

Тихое утро нарушил звук разбитого стекла. Какаши, оставив Паккуна и расческу, направился на кухню. Мальчик выглядел виновато, но как только увидел Хатаке, защитно стал в угол. Какаши вздохнул с жалостью. Сервиз, подаренный свекровью, был откровенно уродливым. Мужчина даже испытал радость, когда увидел на полу осколки именно той чашки с котом. Ему было грустно из-за страха наказания, что мелькал сейчас в голубых глазах. — Каваки, ты проголодался? Можем заказать что-нибудь. — Шестой взял метлу с совком и начал собирать кусочки фарфора. Имея Узумаки в частых гостях, можно было научиться убирать любые разрушения максимально быстро. — Нет, я не голоден. — руки, забинтованные и заклеенные пластырями, сжались в кулаки. — Просто ма… Сакура просила полить цветы, пока она на двойной смене. — Боюсь, если Паккун разозлился, что я его оставил среди вычесывания, то уже это сделал. — Если он… — Каваки поспешил в направлении сада. — На её целебные алоэ. — Задобрим её ужином, а Паккуна спрячем. Мальчик кивнул и попытался скрыть смех. Какаши не сдерживался.