ромашковый цианид.

он буквально чувствует, как яд течет по его венам. прижимается спиной к холодному металлу и касается губами небольшого созвездия родинок на чужой ключице. ему чертовски хорошо; он целует – мокро, пошло. как в бульварных романах. обнимает ногами крепкую талию – завтра снова все колени в синяках будут (ему плевать). чувствует теплые руки у себя под рубашкой, шумно выдыхает. смотрит затуманенным взглядом, трётся носом о светлую скулу. закусывает губу и утыкается носом в макушку, разрешая расстегнуть несколько пуговиц. обнимает ещё крепче – а тот и не против, наоборот бережно кладет на подушки, словно хрусталь. может, завтра они будут жалеть; может, и не будут; а может, завтра вообще не наступит. кровь цианидом коварно пробирается под ребра и распускается свежими ромашками, и все, что ему остаётся – закрыть глаза и прижать щеку к плечу. ему нравится это чувство. нравится внимание, забота. к нему никто до этого так не относился. не касался так трепетно, не обнимал настолько тепло. эти поцелуи, словно глоток воды, дарили какую-то жажду жизни. рубашка давно полетела куда-то в сторону. холодные простыни обжигают кожу, а он только и видит те же родинки на чужих плечах. целует каждую. хочется не то, что родинки – ресницы пересчитать и прижаться крепко-крепко. в одежде, без неё – какая к чертям разница? чуть ли не плачет, судорожно ведёт рукой вниз. пытается затаить дыхание – любуется, аккуратно перебирая пальцами каждый позвонок. наклоняет голову набок, сам подставляет шею. тихо скулит, но не отстраняется. нравится. до чёртиков нравится. ёрзает, трётся о чужое колено. просит. сам понимает, что похож на какую-то суку – на шее медленно расползаются алые соцветия, ноги и локти тоже почему-то в синяках (ему на это тоже похуй). расстёгивает чужую ширинку, краснеет немного. смущается? милашка. смотрит в окно. небо сегодня чистое, даже отсюда видно звезды. но у него есть своя личная звёздочка – и ему это определенно нравится. снова прячет лицо в чужих ключицах, поддается. улыбается, вдыхая родной запах. верит больше, чем себе. делай, мол, что хочешь. его обнимают – ему это тоже явно нравится, как чужие пальцы медленно ведут по внутренней стороне бедра. он снова тянется за поцелуем, жмётся ещё крепче. обнимает ногами чужую талию, аккуратно ведёт большим пальцем по каждому рёбрышку. в животе чёртовы бабочки, а в лёгких снова распускаются цветы – других объяснений, почему же так трудно дышать, он пока что не находит. ему это не так уж и интересно. в какой-то момент он жмурится и натягивается струной в чужих (родных) руках, но не вырывается. слышит шепот над ушком, но не слушает. ему и этого достаточно. ему явно этого не хватало – он буквально плавится в объятьях. раз за разом шумно выдыхает, слышит, как часы отбивают каждую секунду. это ему тоже, мать вашу, нравится. ему все нравится. он буквально счастлив. он хочет запомнить каждое мгновение, каждое мимолётное касание. целует куда-то за ушком, обнимая за плечи. краснеет ещё больше, но разводит колени в стороны. смотрит на немного опухшие губы и снова коротко целует. да, шаблонно. да, банально. ему по-хуй. он хочет быть ещё ближе, под кожу залезть, чтоб косточка к косточке. в голове маятником отбивается каждый звук, и ему ни капельки не противно. он верит и ему верят. что может быть лучше? перед глазами рассыпаются маленькие искорки. он выдыхает и буквально падает на чужую грудь. подлезает немного ближе, несколько раз целует в висок. любит. сильно. чувствует, как его кутают в плед. улыбается и зарывается носом в плечи, обсыпанные родинкам. гладит немного шершавой ладонью чужую грудь и снова целует в щеку. аккуратно берет за руку и переходит на шепот: – я тебя люблю. и не врёт же. и он с точностью может сказать, что всё у них будет хорошо. он закрывает глаза, улыбается и думает, что именно этот яд был лучшим в его жизни. наверное, так и есть. наверное, он и правда счастлив.