номед

Мы танцуем с демонами в нашем сознании. И не только там. Но о чём я? Этот «рассказик» совсем не о том…

      Громкие стоны наполняют пространство, липнут к стенам и летят обратно с последующим вдохом. С языка срывается имя, оно как кислотный стикер, не остается незамеченным. Длинные пальцы выжигают клеймо на плечах, длинный язык расщепляет кислород на губах. На потолке играет тусклый свет и распугивает теней, ненадолго попрятавшихся по углам. Черные глаза закатываются в приливе наслаждения, сильные руки сжимают бедра сильней. Пот выступает на груди и поблескивает время от времени, запах просит прислушаться и срывает последние барьеры. Шлепанье теряется в стуках об стены с той стороны, и шёпот ночи указывает на часы, на время с часу до трех. Над головой проносится топот ножек, и будоражащий рык разрезает пространство. Подчиняет ненадолго разбушевавшихся чертей. Обещает, что «все будет нормально», но ни слова не говорит о том, что выпустит тебя таким, каким ты был раньше. — Так как… — звучит голос будто прямо в голове, — неплохой секс в обмен на душу? — черные глаза прожигают насквозь. Черные глаза уже знают ответ и только веселятся с чужого выражения. Рот приоткрывается и изрекает еле уловимые хрипы. Стены стонут и хотят продолжения, на поверхности словно в ломке скручиваются тени. + + +       Тусклый свет так и манит зайти на бокальчик второй. Приятная атмосфера с медленно текущей мелодией на фоне, как прелюдия перед сексом. Пара лиц в тени столиков слева, одна красивая фигура, восседающая на высоком столике за барной стойкой впереди. Шаги к ней, как отсчет до неизбежного. Улыбка на лице ползёт выше, а ткань узких штанов плотно обтягивает бедра при движении. Почти трещит по швам, когда шёпот щекочет обоняние, и приходится втянуть в себя глубже этот тонкий аромат, исходящий от сидящего совсем рядом незнакомца.       Бармен подходит, не проходит и минуты. Высокая фигура, тёмная рубашка на крепкой груди. Аппетитно, ничего не скажешь, но жертва на сегодня, увы, уже выбрана. Бармен, может, станет ей в следующий раз. Кожа под одеждой горит и шипит в нетерпении, картинки того, что готовит ему эта ночь, похожи на реакцию капли уксуса на соду. Она гасит все прежние кадры. Приглушает и свет между шпалами, не оставляя вариантов. «Совершенно» — шипит голоском пробравшись в извилины, — совершенно, я должен его взять» Я должен его выпить.       Тихий скрежет и звон стаканов позади, как сигнал к действию. Незнакомец слишком зачарован алкоголем в своём бокале и не смотрит в его сторону совсем, но это ненадолго. Напиток, перетягивающий все внимание глаз цвета виски на себя, неизвестный ему самому доныне коктейль, в нём не смешивается красное с синим, сколько бы парень не крутил бокал в изящных руках с аккуратными пластинами ногтей. Кивок в сторону незнакомца, и дерзкая улыбка на устах, как визитная карточка. — Мне такой же.       Бармен едва заметно тянет уголок губ вверх, хитрый прищур не остаётся незамеченным, он достаёт бокал и отворачивается к стенду с алкоголем, готовит ещё один загадочный коктейль. Безупречный профиль рядом заставляет в очередной раз облизнуться. Жажда и голод не покидают с тех пор, как он входит в этот неприметный бар и видит его. Время почти пришло. Уже скоро, совсем скоро. До чего же восхитительно будет отведать столь очаровательное создание, за долгое время питания одним третьесортным середнячком. Удача сегодня на его стороне, чудный аромат подкрепляет стремление и дразнит аппетит все сильнее, просит поторопиться. Просит позвать. — У твоей души очень приятный аромат, — развернувшись к незнакомцу полностью, не томит он более молчанием. И все скользит бесстыдно по фигуре темным взглядом, по этим рукам с длинными пальцами и тонкими кольцами на них. Надо будет попробовать подцепить их зубами, ударяет мысль в голову, чуть позже, когда за окном не останется не единой звезды и стоны заглушат последние мольбы праведников. Надо будет нарисовать этими пальцами ещё один эскиз падения в сладостный ад. И не оставить в нём более помыслов ни для чего другого.       Незнакомец поднимает голову и кидает на него поначалу ничего не выражающий взгляд, бокал в его руках перестаёт вращаться. А тени многочисленных бутылок за стендом напоминают голодных до зрелищ зрителей, вздрогнув, словно огоньки от свечей. Время будто бы останавливается на месте, когда встречаются два взгляда, напоминает стоп-кадр, но никто на паузу не ставил. Стрелки дрожат в ожидании за тонким стеклом на чужом запястье. Бармен кидает в бокал пару кубиков льда и выводит из небольшого оцепенения. Замороженных фигур не видно на красном дне, сверху мужчина заливает синим, цвета, как и в бокале соседа, не смешиваются. Как любопытно, он такого ещё не встречал. Как не встречал и столь зачаровывающую красоту уже очень давно. Были разные люди на его пути, если не придираться, вполне симпатичные, милые были, но не настолько будоражащие фантазию с первого взгляда. Чудо какое-то прямо, сказал бы, если «верил» в чудеса. Такое встречается раз или два, если повезёт, за всю людскую жизнь. Внимание уходит к длинной шее, тусклый цвет превращает кожу в карамель, хочется провести по ней языком, раскрыть этот вкус, чтобы увидеть все его оттенки. Хочется слизать с неё влажную соль, смешивая со сладостью горечь, а с наслаждением боль. — Разбираешься в душах? — отзывается бархатный баритон, чуть погодя.       Приятное все продолжается, не позволяя отвлечься ни на что другое. Этот прозвучавший в мягком полумраке бара низкий голос мог бы заставить его ненадолго подчиниться, окажись они на поверхности горизонтальнее. Движение губ плеткой по горячей коже. Чертовски хорошо, он бы просил ещё и ещё. Он, быть может, на минуту бы даже поддался. На пару секунд позволил бы заглянуть за грань и отведать дольку запретного по всем правилам плода. — Я в них эксперт, — бокал ложится на салфетку перед ним, небольшая испарина капелькой по стеклянному краю цепляет мимолетной эстетикой.       Во взгляде проносится удовлетворение, и внимание незамедлительно возвращается к сидящему рядом.       Незнакомец похож на искусство, созданное в агонии. Вот она, та самая близкая к истине ассоциация, возможно потому он столь сильно поджигает красками воображение, слегка усмехается сейчас, поглядывая на него самого. Блестящие глаза скользят по его фигуре в лёгком любопытстве и возвращаются к бокалу с таинственным коктейлем. Вращение продолжается. Стрелки на часах немного отстают.       Скоро придёт нужное время, и с часу до трех свершится самое пылкое вкушение. Ещё одна душа плавно переместится в копилку безвозвратного, и даже не поймёт этого до конца.       Он прощупывает взглядом гладкую карамельную кожу на соблазнительной шее, словно пытаясь определить, как может быть столь идеальна разровнена глазурь на этой поверхности, спускается глазами ниже. Мысленно слизывает с губ стоны в своей фантазии, которая совсем скоро станет реальностью. Трепещет, изнывая внутри него, похоть и не утоляемая одним коктейлем жажда лишь крепчает, подбивая к действиям. — Боюсь, я пришёл по твою, — добавляет он и обнажает зубы в лёгком оскале, противореча этим прежде ласковой интонации в голосе — можешь звать меня Чонгук, или просто Гук.       Зачем ждать, когда спросят твоё имя? Нужный момент наступает тогда, когда ты готов, а Чонгук готов всегда. Так что… Стоит немного ускорить события, с прелюдией тоже не нужно затягивать. Подушечки пальцев, как и тело, горят в предвкушении, и сколько не скользи ими по ледяному краю бокала, не получается охладить. — Забавный подкат, — снисходительно отзывается сегодняшний улов, — значит, ты у нас, получается, демон, что ли, Гук-и?       Собственное имя, слетающее с этих губ в этой форме, напоминает щелчок плётки при взмахе. Сколько можно с его фантазией играть?       В раскосых глазах насмешка, вперемешку с толикой озорства. Ситуация парню явно очень по душе. Чонгук наслаждается эмоциями, появляющимися на красивом лице, втягивает аромат как можно глубже, но не заметно, накрывает им лёгкие, словно пледом. Будет очень, очень вкусно. Очень-очень хочется приступить уже к этой трапезе. — Демон, — признает он, забавляясь чужим неверием. В этом деле — неверие, в комплекте с заинтересованными смешками, в порядке вещей. В глазах жертвы это всегда, скорее, ролевая игра. И пусть так и остаётся. Чон отпивает немного из бокала, удивлённо приподнимает бровь, распробовав вкус, и делает глоток побольше. Удивительный вечер, полный приятных открытий, продолжается. Алкоголь с оттенком охлажденной сладкой фантазии — именно так он назвал бы привкус, остающийся на языке. Именно так он обозначил бы и описал этот вечер, перетекающий к ночи, в своём кожаном ежедневнике позже. — Я бы хотел предложить в обмен на твою чудную душу кое-что очень интересное, — предлагает, не затягивая, соблазнительно изгибая уголки губ, пока жертва вся во внимании. Знает он, как такой тон и улыбка действуют на оппонента, — обещаю, ты никогда не пожалеешь об этой сделке, — «она будет лучшей в твоей жизни» — остаётся дополнением в блеске темных глаз. Последние наворачивают линии на слегка изогнутых в полуулыбке губах и путаются в длинных ресницах. Бокал самую малость холодит пальцы только сейчас, еле сдерживает этим от порывов вкусить прямо здесь, притянув к себе в грубоватом рывке. — Раз такое дело, у меня ответное предложение, — усмехается тот с нескрываемой заинтересованностью в глазах, — Давай, лучше, ты отдашь мне свою душу за ночь со мной, — и смеётся сразу. Видно, что считает собственное предложение лишь шуткой и ни капли не верит во что-то подобное. Забавляется только всей ситуацией в целом, необычностью подката от Гука. Не каждый день такое встретишь, чтобы сам слуга преисподней к тебе подсел. Где такое видано вообще? Ещё и такой горячей внешности. Интересный, конечно, поворот в прежде скучном уединении с бокалом.       Усмешка звездами блестит в глазах цвета виски, подтверждая этим крепость градуса и в намерениях. Парень что-то обдумывает про себя, ненадолго став серьезнее, затем вдруг вздыхает, отодвигает бокал с нетронутым коктейлем и разворачивается к нему полностью. Чон улавливает в его движениях скуку по отношению к этому месту, и явное согласие к неожиданно заманчивому предложению. Видимо, тому тоже надоело сидеть здесь без дела, и раз такое дело, к чему тянуть? Пора дальнейшее развлечение перенести в место поинтереснее. Похоже, паренёк готов ко многому. Похоже, он немного попал с выбором того, с кем эту скуку сегодня развеять. Чонгук ухмыляется, на другое он и не ставил. Разве можно было ему отказать? — Я демон, у меня нет души, — осведомляет он, как бы там ни было, полностью довольный искрящим в чужих глазах решением, — но если была, я бы с удовольствием отдал душу за ночь с тобой. Считай, поставил все подписи в сделке, — улыбка хитрой змейкой скользит по лицу выше и чернота в глазах поглощает, обещая небывалое. Прекрасно. А дальше будет еще лучше.       Ладонь легко ложится на чужую коленку, обтянутую темной тканью, и ползёт выше к паху. Никому вокруг нет до них дела, бармен, если и видит что, только ухмыляется про себя, стараясь быть незаметным в манящем полумраке. Они, вроде как, договорились, и можно уже не сдерживать себя так строго. Руки так и тянутся потрогать поскорей, завидев цель. Улыбка не слезает с губ и триумф заполняет разум окончательно, когда парень спокойно прослеживает за его рукой, никак не препятствия чужим поползновениям, а затем еле заметно улыбается в ответ, кидая: — Тэ, — язык медленно проходит по губам, со слишком очевидным намёком увлажняя их, — можешь стонать это имя. Как самоуверенно. Как аппетитно звучит.       Чертенок с огоньком, и кто бы только знал, до чего Чону это в кайф. До чего не терпится уже стянуть с этого тела лишнее барахло и погрузиться в соитие. В жар, который будет не сравним ни с одним другим, что в итоге превратится в пламя, поглотив всё, и душу, что слаще любого земного десерта.       Жгучее желание не остывает, руки перемещаются на талию, дыхание шёпотом обжигает за ухом, предлагая место. Фон теряется в шагах до ближайшего мотеля. Чонгук бывал в этом месте не раз и должен признать, этот поход туда отличается от всех предыдущих, он слаще любого, как не посмотри, и в этом нет ни единого преувеличения. Восхитительный аромат расщепляет значение времени. Душный воздух бара практически незаметно сменяется на легкий уличный холодок, затем на номер на четвёртом этаже мотеля. Все, связанное с дорогой, проходит мимо внимания, словно в перемотке. Кончики пальцев горят, ладони становятся влажными и слюна во рту прибывает, заставляя сглатывать каждую секунду. Аромат, вкупе с чудным образом, дурманит все сильней, убеждая забыть обо всем остальном, абсолютно в эти часы и неважном, на самом деле. «Хочу!» — всё воет нетерпеливое внутри, — «Хочу его сейчас!» Хочу всего, без остатка. Давай выпьем его.       Тэхен кусает уголок губ и совсем не возражает, когда Чонгук опускает свои руки на его поясницу, ведёт ими вниз, завлекая в игру. Дверь остаётся позади, и свет не так важен, как и убранство в целом. Чон следует за переливами души, за блеском зачаровывающих глаз и жаром, что стремительно превращается в пламя. Мягкий матрас и шёлковые, пусть и искусственные, простыни, — то что надо для этой ночи. Один включённый ночник светлячком освещает стены и выхватывает кусок над головой. Тени по потолку, словно придуманное животное на рисуночных тестах, полет фантазии неясных контуров. Руки тянутся к желанному телу, не сбавляя напора потрогать, помять по пути. Темнота в углу нашептывает рецепт и время приготовления с часу до трех, назначает идеальным. Чон притягивает его за длинную шею и стягивает аромат прямо с кожи, оставив на ней дорожкой первый влажный след. Улыбка на чужом лице теперь тоже больше напоминает оскал, откровенно провоцирующий попробовать на вкус всего. Бросающий вызов, мол, рискни меня подчинить.       Удиви давай.       Ремень вытягивается из брюк и летит на кровать, все остальное теряется на полу ненужной кучей тряпья. Тени пляшут по стенам и потолку, закручиваются в водоворот неизвестного названия. Нагие тела соприкасаются друг с другом, и волна превращается в цунами. Над девятым ребром слева у Тэ обнаруживается небольшое тату, тонким почерком выведенное слово, которое сейчас не разобрать, но вполне можно попробовать на вкус, как и все остальное, открытое для ласк и услады. Вопросы излишни. Чонгук проводит по тату языком, разбирает тонкую «н» в плавной линии первой буквы. Выдыхает на неё, заставив вздрогнуть от щекотки, прокатившейся по коже. Длинные пальцы хватают за волосы и тянут выше, к губам, отвлекают от загадочных букв, так и не давая разобрать слово до конца. Губы приоткрываются, приглашая припасть, глаза, темнеющие от желания, блестят ярче молнии, бьющей точно насмерть. Всё шевелится и переворачивается внутри от их удара точно в цель. Поцелуй вовлекает в чувственную и одновременно страстную игру языков, из уст редко вылетают вздохи, в попытке поймать ускользающий кислород. В паху тянет до боли. Ощущение власти над ситуацией, над этой пойманной в капкан птичкой, отпускает последние сдерживающие на пути рычаги, и Чонгук пьянеет от вседозволенности окончательно. Искушение предъявляет права, меняясь — наглеет и заставляет быть жёстче, вожделение просит сильнее сжать пальцы на длинных ногах, подтянуть и направить в заветное. Опустить излишнее умасливание и долгую подготовку. Взбунтовавшееся с эгоизмом чувство требует разбить тишину на осколки и резаться об них до самого темного часа перед рассветом. Взять, вобрать и больше не отпускать.       Тени скачут с хлопками и стонами, влажные тела идут навстречу друг другу быстрее и глубже, касаются всех возможных точек, позволяя соприкоснуться с той стороной, что ни одна живая душа, казалось, прежде не касалась. Глаза закатываются, и пот блестит стразами по коже. Волосы липнут к лицу, не давая вспомнить, какого изначально они были цвета. Руки и ноги не разобрать, где чьи, где влажная дорожка слюны, а где капелька пота от повышенной температуры тела, и стоны, и вздохи, все мешается вместе. В безумном танце без названия сплетаются тьма и душа. До рассвета ещё достаточно времени. И для первых лучей, в любом случае, он не намерен оставлять ничего, ведь слишком жаден для этого. Жаден до мельчайшей капли.       Все даже лучше, чем можно было себе представить. Вкуснее этого, скорее всего, никогда и ничего уже не будет. Последнее даже малость огорчает, секунды так на две. Глаза прикрываются, и с пиком самого медленного глубокого точка приходит блаженство, окутывающее мягкой нугой. С покрасневших губ срывается стон, который Чонгук не пропускает, поспешив проглотить в поцелуе.       Положение немного меняется, Тэхен отрывается от губ и оказывается сверху, устраиваясь на его бёдрах, гладит пах взмокшей ладонью. Вновь заводит и дразнит. Дышит загнанно, не остывший совсем, не отрывает от него откровенно хищного взгляда вовсе. Красные губы приоткрыты, помыслы в глубине больших глаз полны тем, что не описать одними словами. Он берёт всю инициативу в свои руки, и ремень оказывается крепко стянут на запястьях Чонгука. У последнего во взгляде азарт и пылающий огнём интерес, он совсем не возражает внести в эту ночь некие коррективы. Зачаровывающие глаза незаметно отдаляются, потихоньку превращаясь в понятие темноты. Загадка в них, одна из тех, что в списке неразгаданных, и это чертовски завлекает, гипнотизирует, не давая ни взгляда отвести, ни моргнуть. Чонгук впитывает каждую искру этой обжигающей, необузданной поныне души, впитывает в себя с каждым толчком все больше и больше. Поддаётся на уловку и даёт соскочить ненадолго, позволяет поиграть в доминанта только в позе наездника сверху, прослеживает за магией, творящейся на потолке. Аромат одурманивает, крепчает, как и градус, с очередным пиком расцветая пышными бутонами перед взглядом и тёмными пятнами от губ на коже.       Глаза чернеют окончательно, превращаясь в то, что называют самой тьмой. Сейчас они так созвучны значением с этим грехом на двоих. Они так похожи на его собственные, в этой иллюзии обжигающего падения. Черный созидает в них. Черный поглощает и никогда не выпускает. Притягивает и пугает. Ремень натирает запястья и возбуждает на ещё одно вкушение. На ещё одно беснование чертей и дрожащей стрелки, переваливающей за час. Мысли соблазняют и все громче требуют выпить эту душу до последней капли, ничего не оставить после себя. Ничего совсем. Ни капли.       Ножка кровати еле слышно скрипит, когда Тэхен подаётся вперёд, и тени словно пугаются ненадолго, задрожав над его головой. На прекрасном лице без единого изъяна расползается очередная волна удовольствия, а с губ вместе с удивительно-внушительным рыком срывается хриплое имя. Чернота в глазах напоминает, что в ней нет выхода. Чернота обманывает, уверяя, что они в ней одни. Затягивает, но не заставляет что-либо делать. Если ты сам того не хочешь.       Но ты ведь хочешь, не правда ли?       Ещё бы. Они упиваются её манящей загадочностью, один погружается в неё, не различая черты, другой вкушает, раскрывая всю прелесть скрытого вкусового оттенка по пути. Знает о невиданных полутонах за невидимым человеческому глазу. Горячая кровь бурлит в жилах лавой и скользит влагой по телу вновь и вновь. Чёрные глаза и такая же темнота за кругом тусклого света не пропускают мимо себя ни единого вдоха, наблюдает за тайной этой бурной ночи, впитывая в себя губкой, вместе с каждым её проклятым значением. Глаза закатываются в очередном приливе, и он ярче, чем эйфория, полученная от первого экстази. Многогранность красок в голове отдаётся скручиванием пальцев на ногах и секундным онемением в лицевом спазме при выдохе полного удовлетворения. Чернота помельче глядит на них из-за углов, поблескивая изголодавшимися по стоящему зрелищу глазами. Триумф разносится по венам быстрее эффекта от амфетамина в первые пару минут.       Неясная картинка перед глазами вдруг заплывает и в сознание тоже, не давая сосредоточиться на чём-то одном.       Чёрное не стесняется, оно не любит светлое и потому полностью расщепляет белок в чужих глазах, демонстрируя всю дьявольскую суть без прикрас, и от этого видения голова идёт кругом сильнее. Небольшое просыпающееся внутри смятение пытается пробиться за барьер, но тщетно. И тупо немного, учитывая, кто есть кто в этом полумраке. Тени вокруг меняются вдруг, наглеют на глазах, отлепляются от потолка и стен, обретая свои собственные изогнутые формы, тянутся ближе к кровати, хватаются за деревянные ножки и заползают под неё, ненадолго становясь чудовищами, о которых рассказывают пугающие истории несмышлёным деткам, не желающим засыпать.       Пугающие сейчас не только детей подкроватные монстры, растеряв последний страх, вытягивают когтистые конечности и выползают из обретенного ненадолго убежища, подтягиваются за края кровати и тянутся ближе, заползая на простыни. Улыбка на чужом лице становится все шире. На смену небывалого удовольствия в разум Чона вторгается тревога, нервно вздрагивает губа на уголке. Мелкая бесовщина теряет последний стыд, не боясь показаться во всей красе. Тело над ним не шевелится больше, словно окаменев, смотрит в упор застывшим вдруг взглядом и словно всасывает из демона этот миг несвойственной слабости, вместе со всем остальным. Чонгук пытается зацепиться за душу, за аромат, и вернуть себе уверенность, стряхнув с себя эти странные ощущения. На секунду мелькает мысль, что прятаться под одеяло поздно, и это уже дурость какая-то, стоит отметить. Не стал бы он этого делать. Пошевелиться трудно, и что-то ещё, кроме ремня и груза сверху, сковывает его, не давая оценить ситуацию в целом. Не давая расхохотаться в голос, что-то спросить с усмешкой на устах и дерзостью в глазах.       Тени подползают всё ближе и ближе, останавливаясь в жалких паре сантиметров от соприкосновения с влажной плотью. Они, словно верные псы, ждут команды от того, чьи глаза сейчас темнее ночи, темнее значения черноты и обещания вечного покоя. Красные губы, поблескивающие слюной, тоже темнеют в свете тусклого света, превращаются в цвет переспевшей вишни, уголки заостряются, приобретая сходство со скальпелем, и тянутся до ушей, по дороге разрывая кожу. В пару секунд жуткий оскал искажает прекрасное лицо в зловещую гримасу, и от этого невольно кровь стынет в жилах. Объяснения не приходит, сколько не вглядывайся. Ни собственным ощущениям их нет, ни неожиданно сменяющимся слайдам вокруг. Жар падает и голова кружится все сильнее. От резкой смены температуры с плюса на стремительный минус давление жуткой слабостью распознаётся внутри. Это дико, такого раньше с ним не случалось. От избытка черного в этой фантазии чешется кожа. От избытка её не с той стороны. От потери контроля над ситуацией внутри блуждает недоумение, и небольшое раздражение искрит на чертогах. Полученная было власть как-то странно подводит не к тому.       Темные губы что-то шепчут себе под нос, и тени, как после слова «фас», расползаются по сильному телу, обвивая мышцы полоумными гадюками, их не схватить и не отбросить от себя. Растерянность заставляет усомниться в видении. В иллюзии данности, и в чем-то ещё, связанном с утерянной прелестью. Обнаглевшие тени пытаются влезть в приоткрытой от непонимания рот, заползти в глаза, пробраться под веки, к корням глазных яблок прицепиться, на ходу перевоплощаясь в блох. Дрожь от желания сменяется на непривычную, несуразную дрожь от поднимающейся внутри паники. Странность происходящего почему-то не развеивается с полупрозрачными завитками, подаренными впечатляющим сокращением мышц, не уходит и близость незнакомой с такой стороны черноты, с остывающим нутром. Слово на чужих ребрах горит теперь, словно неоновая вывеска, но разобрать ее все равно не получается, словно мешает что-то, прилипшее к сетчатке, а убрать никак, руки всё еще крепко стянуты ремнем. И не разорвать оковы, словно уже слишком поздно. Роли в этой сцене очевидно путают, сознание нехило ведёт, заносит окончательно не туда, куда следовало.       Кто тут хозяин положения, в конце концов? «Вкусно» — шипят змеей тени над самым ухом.       Холод ползет по ступням, игнорируя тело сверху, движется по бедрам к паху, затем переползает к животу. Кто тут…       Додумать дальше не получается. «Вкусно» — повторяют голоса над головой, шершавим языком слизывают капельку крови, вылезшую на запястье от трения с жёстким материалом.       Иллюзия только крепчает, вместо того, чтобы сдать позиции и рассеяться, наконец, уступая место нервной усмешке на губах Чонгука. И желанию вернуться в бар и вдарить бармену за подмешанный в коктейль явно психотропный наркотик. Человеческое тело от последнего слабеет, а сознание творит черт знает что, выхватывая обрывки там и сям, на свое усмотрение. Кто тут, в конце концов…       Не ты. Уже явно не ты.       «Вкусно» — все повторяется в голове, и чёрный, поглотивший весь белок в пределах раскрытых век, не отступает. Зловещая улыбка, хочешь-не хочешь, пронимает до костей. Дикость, сплошная дикость. Несвойственные ощущения всё раздражают и самую малость восхищают. Такого с ним ещё не бывало никогда. Такого никогда не должно было случиться, это противоречит всему сущему. Но явно перевозбужденный разум продолжает создавать ужасное, не давая анализировать увиденное без домыслов со стороны затуманенного психотропным сознания. Не даёт рассмеяться вслух. Не даёт отпустить и расслабиться. Психоактивное вещество работает вовсю, а человеческий наркотик, восседающий сверху, как крышка гроба, ко всему прочему хлопает с громким щелчком.       Чернота из предела глазниц всё следит. Смотрит прямо в упор незнакомо.       Тени шевелятся и внутри, проникая все глубже. Вползают в него неясной поначалу резкостью, заставив зашипеть. Незамеченная манипуляция рук теряется в окружающей игре тьмы. В голову не приходит ни слова, а вылетающие из уст звуки скверны. Чон не может вспомнить, как это там на человеческом — возражать. И разве можно возражать удовольствию? Пусть оно и приходит с пугающими воображение гримасами. Это же всего лишь иллюзия. И что ещё за «пугающими»? Это его-то пугающими? Звучит, как бред, хотя тело явно иного мнения, покрывается гусиной кожей, предавая былое доверие.       Психотропное в крови бьёт рекорд, не иначе. Толчки рвут неясные огоньки на куски и сжигают в пространстве, не оставляя даже пепла. Жар поднимается вновь и горит на коже непонятным поныне значением. Слишком хорошо или слишком плохо, не понять пока никак, как это правильно назвать. Хриплый стон рассекает губы, не разобрать только, опять же, чьи именно. Глубокое проникновение заставляет содрогнуться в неведомом подчинении. Одновременно самое прекрасное и самое ужасное творится здесь в эти часы. — Демон? — смеются чьи-то губы на фоне, — Демон? «Смотри на меня» — шепчет голос в голове — «только на меня, душа моя»       В голосе этом ни толики нежности, или, на худой конец, жалости к падшим, один лишь яд похоти и чревоугодия. Желание взять, затем сожрать, не оставив ни крошки. Ох, детка, во что же ты решил поиграть?       Нетерпение слюной по выбитому словно скульптором подбородку, по острым рассеченным краям устрашающей гротескной улыбки. Перед глазами Чона миражами недавний коктейль, где красное и синее не смешивается, и холодок бокала, что не ощущался поначалу вовсе. Перед глазами чернота, в которой люди сходят с ума, и не черта в ней не видно. Сколько руки вперед не протягивай, там не за что зацепиться. Разве что, только за монстров, что так и рисует собственная фантазия в темные часы. Игра расшалившегося сознания может при случае и до смерти довести. Ускорить, а затем резко остановить биение в груди. Шалит оно теперь и у него внутри. И если бы только это.       Чернота не одна, как бы там не убеждали в обратном, и не утверждалось в проклятых письменах. Она следует по постеленной специально для нее мрачной дорожке и крепко сжимает в своей ладони пустоту и безысходность. Чернота, коей души сами отдают ключ, разрешая обустроиться внутри, побеждает без усилий. Черный не отказывает, когда предлагают угоститься в самые темные часы перед рассветом. Когда предлагает себя даже…       Сам демон? Прелесть какая.       Толчки замедляются и тело пробирает озноб. Взгляд отвести не получается, и вспомнить себя не так уж легко. Сладостный аромат деформируется в нечто густое и тошнотворное. Бьёт резкостью в нос. Лицо демона искажается, и больше нет желания вдыхать его. Встревоженное сознание все ещё не различает реальности и, встретившись с прохладой, окутавшей тело после нашествия теней, сталкиваясь с тупиком, не дающим ни единой надежды, утопает в парализующем ужасе, отключает рассудок от ещё одной порции безобразных видений. «Это стоило того, не правда ли?» — с насмешкой кидает напоследок голосок в голове и отпечатывается вкусом приторной сладости на раскрытых в неверии губах. Стоило души? «Было вкусно» «Очень вкусно»       А ты смотри, поискуснее там ври, душа моя. + + +       Веки открываются не сразу, руки, лежащие по сторонам, кажутся неподъёмными вовсе, запястья чешутся, но нет сил провести по ним ногтями, чтобы удовлетворить такую простую потребность и унять зуд. Тяжёлая голова плохо соображает, словно пил пару дней, не просыхая, и если попытаться повернуть голову, мир вокруг снова начинает кружиться, вызывая рвотные позывы. Скорее всего, стоило вчера спросить, что это за коктейль, прежде чем заказывать его и пить. Скорее всего, впервые стоило подольше подумать.       Пару раз моргнув, слегка раздражаясь от яркого света, проникающего из-за тонких занавесок на окне в пару шагах от кровати, он наконец кое-как переворачивается, вздыхает, словно уже успел устать, едва глаза продрал. Противная слабость ломит все тело, кости и органы внутри будто похрустывают на маневр хвороста. Поясница стреляет, намекая на вполне очевидное, и от осознания этого на лицо вылезает кривая ухмылка. Разошёлся вчера не по-детски, впервые позволяя взять то, что запрещено, и надо признать, поначалу это произошло как-то незаметно. Воспоминания о прошлой ночи слегка размытые из-за выпитого ранее алкоголя, похоже. Местами походят на бред из дьявольской фантазии. Где-то они должны бы возбудить, где-то напугать сейчас, но ничем теперь внутри не отзываются, только странным бессилием, что бывает у наркоманов в стадии тяжёлого отходняка. Поднять тело не получается ещё около часа, и обещание самому себе больше не пить непонятное всяко, не спросив, для начала, хотя-бы состав, как-то совсем не утешает. Вообще не отзывается ничем, не вызывая ни единой эмоции, просто данность, просто мысли. Просто — вот это под ним простынь, в целом кровать, а он тело. Вот это свет, а вон там, в шкафу, темнота. Подумал, забыл. Ничего не ощутил. Щелк-щелк, звук, и ничего более. Услышал и тут же позабыл. Взгляд ненароком падает на небольшой стеклянный стол на колёсиках, чуть левее от тумбочки, вчера он его и не заметил. В принципе, он вообще мало о чем мог вчера думать, кроме прекрасного создания, цвет волос которого не запомнился, жара, а после жуткого перевоплощения, в навязанной задурманенным рассудком иллюзии. Последние кусочки воспоминаний заставляют коротко вздрогнуть, как от удара током, и усилием последних сил принять сидящее положение. Не без шумных вздохов, наконец, вытянуться вперёд и дотянуться до заветной бумажки. Предположить содержание внутри нетрудно, обычно он сам оставляет подобные записки, первым покидая номер. Сегодня все иначе, и ночь была не такой, как другие, как и содержание таинственной записки не похоже ни на одну предыдущую. «Спасибо за вкуснятину и-куГ. Было потрясающе, душа моя. Сделка стоила ночи со мной, не правда ли? эТ номед»       В сознании вновь всплывают сюрреалистичные глаза, заполняющиеся чернотой, что пожирает все светлое в глазном яблоке. Чонгук качает головой, пытаясь сбросить странные образы, навеянные помутнением, но они всё прибывают и становятся даже ярче. Все красочнее в критериях установленного готизма горит и воспоминание о тату на девятом ребре. Где первой буквой запомнилась мелкая «н», а последние четыре ускользали, как и чужие движения, проскользнувшие в какой-то момент совсем незаметно вниз по пояснице. номед эТ Ни о чем не говорит?       В голове чудовищная пустота, в которой мелькают движения, больше схожие со вспышками дешёвых петард на исходе, затем там-же возникают стоп-кадры, поставив моменты на паузу, чтобы Чонгук, так и быть, сумел рассмотреть. Так, чтобы Чон смог догадаться, перевернуть и прочитать наоборот истину, скрытую рядом. Постарался найти её. Истину, что должна отражаться иначе. Звучать вслух, но не читаться прямо. Очередные происки тьмы. С ней не бывает просто. Черный загадочен, и мотивы его скрыты в тебе самом изначально.       Играть в демона, чтобы находить любовников на ночь, всегда было любимым занятием Чонгука с тех самых пор, как он вкусил эту сторону удовольствия взрослой жизни. Люди ведутся на всё необычное, пусть и отрицают его моментами, или только в самом начале. Противоречие — основа человеческой сути. Любопытство, глупость, забава, новые ощущения — причины пойти с ним могут быть разными. Чонгук ничего не обещает в перспективе завтра, есть только сейчас. Он выпивает их за ночь до последней капли, превращает секс в настоящее искусство, заставляя обладателей тел отключиться от бессилия после чертовски жаркой ночи. Он воображает, как выпивает их души вместе с каждым толчком и поцелуем, вместе со стонами, криками удовольствия и скрипом кровати. Представляет, как сила разливается внутри, обживая все уголки, придавая уверенности и большей интриги для очередной игры. Тени посмеиваются про себя, глядя ему в след, но есть ли смысл обращать на это внимание? Они, скорее всего, тоже всем удовлетворены. Ему нравится чувствовать чужое желание жаром и дрожью предвкушения по телу, нравятся запахи, всегда разные, не повторяющиеся дважды. Нравится представлять себя несуществующим созданием, сотканным из той самой, пугающей праведников, черноты, из самых глубинных воплощений похоти и проклятой силы. Чонгук наслаждается, доминируя, и всегда оставляет после себя короткую записку, на которой привычно пишет: Спасибо за ночь, крошка, было вкусно.

Демон твоей самой сладкой ночи — Гук

и-куГ       Пальцы, сжимающие чужую записку, разжимаются во всепоглощающем бессилии. Дело не в том, что в этот раз он сам поддался и разочарован тем, что не остался доминировать в активе до конца. Дело не в том, что не успел проснуться и уйти первым, черкнув на листке свою отличительную подпись. Дело даже не в чёрном, все ещё стоящем перед глазами зияющей пропастью. Не в искривлении губ, и не в тенях, что ощущались в какой-то момент даже внутри. Дело в пустоте, что окутывает внутри мутным туманом. В пустоте, в которой не находится нужной эмоции, и остатки каких-то былых чувств мелькают, словно воспоминания, скорее. Не факт, что получится воспроизвести их в точности, как раньше, по оставшимся в разуме следам. Это непонятное состояние, и ты словно больше и не ты вовсе. Но что же тогда остаётся, если тебя больше нет?       Чонгук неторопливо опускает голые ноги на пол и отстраненно отмечает на коже тёмные синяки от многочисленных засосов, кое-где на бедре находится даже след от зубов, и он не помнит, когда Тэхен успел их оставить. Что такого ему подмешали в коктейль, что он так себя чувствует даже сейчас? Чувствует… эТ номед — всё цепляют взгляд непонятные слова в выпавшей из рук записке.       «Прочитай наоборот, детка» — смеётся довольный голосок в голове. В ответ по телу проходит холодок, исчезнув где-то в грудном отделе. От того же неясного холода, источник коего не найден, немеют пальцы на ногах, и в лодыжках щелкает, когда Чон пытается сделать круговое движение ими, слегка оторвав ступни от пола. Только все это, в любом случае, абсолютно неважно, звуки и холод не рождают больше никаких ассоциаций. Фантазия не отвечает вовсе. «Вкусно» — шипит существо под кроватью, но уже не пугает неожиданностью. Чон глядит перед собой и не находит сил, как и какого-либо желания заглянуть туда, вниз, чтобы убедиться в том, что ничего там нет.       Ведь ничего же там нет, это всем известно.       Как нет теперь и у него внутри.       Ничего совсем. Ни капли.       Чонгук не шевелится ещё какое-то время, как не шевелился в ночи изменившийся на нем груз. Двигаться тупо нет ни мотивации, ни стремления. Ничего нет. А то, что было — непонятно, что. И то, чем был — а он ли это? Разве может так резко окутать абсолютная бессмысленность, не оставив и капли от прежнего «Я»? Чонгук дойдет до осознания своего «вялого ничего» ещё не скоро, и в его рассказ о той ночи никто, конечно же, не поверит. Как не поверят и в существование загадочного: эТ номед в выпавшей и затерявшейся вскоре где-то под кроватью записке. Как не поверят и в тьму, что имеет реальные лица, а не играет роль лишь для того, чтобы перепало в ночи.       Пройдёт пару дней, а потом недель, а потом месяцев, и на его состояние обратят внимание пару заглянувших в гости друзей. Мышцы в некогда сильном теле растворятся постепенно, как белок в черноте чужих глазниц. В мыслях всё чаще начнёт возникать пустой коридор, в конце которого, если долго вглядываться, что-то должно появиться.       И всё не то.       Ещё позже это назовут тяжёлой депрессией, затем добавят мелким почерком наличие психотического симптома. Помимо медикаментозного лечения, назначат курс психотерапии. И сцена, изначально начавшаяся как подготовка к порно с эффектными актёрами, превратится в такой вот грустный, местами знакомый сюжет, и жалость к себе. История ещё одного пустого человечка. Ещё одного печального ебала, как назвали бы это менее тактичные за кадром. Смотреть на него такого, ничем не напоминающего себя прежнего, уже не особо захочется, да и не получится.       Ещё через недельку черкнут непонятным почерком в истории его дела уже другие белые халатики и направят на принудительное лечение с согласия родственников. Туда же добавят пару строчек о тревожности, о галлюцинациях с видениями черноты, постепенно исключат биполярное, не обнаружив в настроении перехода в манию, предположат психоз, и даже шизофрению, покопаются в генеалогическом древе и, конечно же, ничего там не найдут. Улыбнутся, искривляя острые уголки губ, санитары, встретившиеся в коридоре, и из Чонгука за долгое время вырвется истерический вопль, как полусекундная искра между камнями от трения. Ещё позже, после приёма антидепрессантов, пробежавшись по всем трём группам этого препарата, попробовав и лития, и прочих «колёс», призванных вернуть ему былое счастье, что было до встречи с самой тьмой, слюни побегут по подбородку Чона уже совсем по другой причине. То, что было призвано «починить» неполадки в мозгу, ему, понятное дело, не подойдет. Но кто же поверит в иное? Лучше добавить других таблеточек и снова поменять лечение, решат профессионалы в белом. Мыслей о сексе, как и о самом простом удовлетворении себя рукой, не возникнет больше, даже в подобии простейших инстинктов. В процессе он почти уничтожит себя даже на уровне воспоминаний, затем вдруг дернется на стуле, как огонёк свечи, и расскажет о той ночи взахлеб ещё раз. И когда дверь за ним закроется, в истории его лечения красной ручкой ещё пару раз обведут выведенное синей — «Бред».       Но все это будет немножечко позже. Немножечко страшнее и намного мрачнее тех сокращённых поверхностных набросков выше. Между шпалами в какой-то момент мелькнет, однако, и проблеск света в виде одного поверившего в его рассказ старого друга, но в эту историю он уже не войдёт.       Сейчас же — это только начало. На полу клочок бумаги, под кроватью пару затаившихся теней, дожидающихся следующей самоуверенной жертвы. А на кровати все ещё обнажённое тело в сидячем положении. Такая себе марионетка, от которой тянутся черные нитки, что уже никогда не отпустят, потому что чёрный не выпускает своего никогда. Черный поглощает все цвета. На коже наливается цветом пара меток, сообщающих о реальности случившегося, и пара километров пустоты, теряющейся в тумане сосуда с все еще бьющимся сердцем. Понять это всё очень сложно, и не вспоминать бы лучше слова, подтолкнувшие к такому исходу. »… если бы она у меня была, я бы с удовольствием отдал душу за ночь с тобой. Считай, поставил все подписи»       Отдал её за ночь с тобой, так просто.

Забавный какой

      Прекрасная сделка. «Спасибо за душу и-куГ…»

Душа моя.

      Говорят, раз на раз не приходится, а такой вот встречи так ещё и вовсе поискать. Кто же знал, что однажды рядом объявится самопровозглашённый «демон» и до смешного легко попадётся на свой же крючок. Ну где же это такое видано? Впору в голос расхохотаться, но постойте, по дороге можно же и удовольствие получить, эдакий утешительный приз.       А после…

Живи и играй без души, прелестная детка.

      Какова вероятность такой встречи? Кто знает? Возможно такая-же, как и вероятность быть съеденным акулой при падении за борт. Никогда не знаешь, кем может оказаться случайный попутчик, гость или любовник на ночь. Чем на самом деле могут обернуться невзначай брошенные слова, и что за собой скрывают улыбка, красота и тьма. Возможно всё это не то, чем кажется. Граница между очевидным и невидимым глазу может быть так же тонка, как и грань между любовью и психозом в хитросплетении человеческой сути, она может быть тоньше, чем линии тату на чужом девятом ребре. И кто же поверит тебе после, сладкий?

Хорошего вечера, душа моя.

И смотри, ты там следи за словами. Как бы они не стали стартом к потере и твоей души.