Балерина в шкатулке

Балерина смешно подпрыгивала на стерженьке, дрожа тоненькими ножками на пружинках. Краска на кукольном личике и округленных над головкой руках облупилась, бисер на розовой кисейной юбочке поблек и кое-где отсутствовал вовсе, оставив после себя только крошечные темные пятнышки на ткани. Она крутила один и тот же механический пируэт, немного застревая в середине поворота вместе с металлическим позвякиванием молоточков внутри шкатулки. Но для Норы не было ничего красивей этой танцующей куколки. Каждый раз, открывая лакированную коробочку, чтобы достать карандаш для письма, она застывала как завороженная, глядя на балерину, и забывала о времени. Потом конечно же получала нагоняй от миссис Томпсон за опоздание. — Мне нужно было взять карандаш в комнате, — оправдывалась Нора. — Он должен лежать в твоем пенале, Нора, сколько раз это нужно повторять! — всплескивала руками миссис Томпсон. Нора упрямо встряхивала головой и под смешки одноклассниц шла к своему месту в самом углу классной комнаты, сердито зыркая исподлобья на нахальных девчонок. Нет уж, эти из пенала карандаш вытянут в два счета — знала она, как такие дела в пансионе делаются. В приходском приюте вот не воровали и она даже почти не прятала свои вещи. А здесь, в пансионе Спрингфилда, зевать нельзя: сопрут сразу. Особенно грифельные карандаши. Их же раз в месяц по две штуки выдавали для школы. Так что свои драгоценности — карандаши, пару открыток с какими-то цветами и медный крестик на грубой нитке — Нора хранила в нижнем ящичке своего главного сокровища: шкатулки с балериной. Откуда у нее шкатулка, Нора не была уверена. Сестры в приюте говорили, что осталась от матери. Нора сомневалась. Она не помнила мать, да и откровенно говоря, ей было на нее плевать: Нору она наверняка бросила, иначе в приходской приют дети не попадали — так чего ей думать об этой бессердечной суке? Балерина дернулась и застыла в дребезжащем полувсхлипе мелодии, красиво склонив аккуратную головку на бок. Нора улыбнулась. Мария часто говорила, что она танцует также грациозно. Мария была непохожа на остальных воспитательниц пансиона. Она улыбалась Норе, гладила ее по голове, а однажды даже обняла, прижав к себе на целую минуту. Правда Нора тогда ревела в три ручья, потому что Мария рассердилась на нее. Ну откуда же Нора знала? Она только сказала правду: как рада, что сломала нос той противной приютской девчонке, которая полезла без спроса в ее шкатулку и чуть не отломила балерине изящную ножку. За это Нору услали в спрингфилдский пансион, где она и встретила Марию. Но Мария, к счастью, сердилась редко. Обычно она улыбалась, говорила, что Нора красиво танцует и обязательно станет знаменитой балериной. А Нора слушала ее и представляла, как будет рукоплескать ей публика, как люди будут любить ее и восхищаться ее талантом. Да-да, она всем еще покажет на что способна! — Ты мне поможешь? — робко спрашивала Нора. — Конечно помогу, девочка. Для этого я здесь, — ласково отвечала Мария. По-другому и быть не могло. Ведь Мария любила ее. Нора верила, что любила. Да и как могла такая хорошая женщина обманывать? Особенно когда говорила, что Нора танцует как настоящая балерина. Нора любила танцевать. Она танцевала везде: в тесной умывальной комнате для девочек, в спальне на маленьком островке облезлого паркета напротив окна. Но самым любимым местом для танцев была стеклянная веранда зимнего сада, который уже давно стоял закрытым за ненадобностью. Стекла разбились, полы отошли, а растения в больших вазонах давно завяли. Но Норе казалось, будто это ее личная сцена. Она крутилась на одной ноге, едва удерживая равновесие, затем на другой, рискуя занозить стопы сквозь тонкие полотняные тапочки, которые казались ей так похожими на пуанты. В конце партии Нора кланялась несуществующей публике. В ее ушах звучали аплодисменты, она ловила воображаемые охапки цветов и посылала восторженным поклонникам воздушные поцелуи. И пусть эти скверные девчонки говорили, будто у нее, у Норы, толстые ноги и прыгает она как слон. Разве это так важно, сколько килограммов в ее теле, и какого размера на ней трико, если душа танцевала и рвалась на сцену? Но отвратительные девчонки так не думали, и когда однажды ночью ветхий пол старой веранды провалился окончательно, они подняли Нору на смех, обидно дразня ее, красную от гнева и стыда. «Ну ничего, я вам всем покажу!» — сквозь зубы шептала она, сжимая маленькие пухлые кулачки, мечтая стереть ими насмешливые ухмылки с их лиц. Мария гладила ее по голове, утешая, а Нора воображала, как эти мерзкие злючки раздуваются мыльными пузырями и с громким треском лопаются, и теперь уже смеется Нора. О, пусть только придет ее день! Такой день настал, когда Норе сравнялось пятнадцать. Однажды во время утренних занятий в старший класс вошла директриса пансиона со своей неизменной синей папочкой, из которой выглядывал уголок листа с печатью. Нора насторожилась. Когда директриса брала синюю папку ничего хорошего ждать не приходилось. Два месяца назад в этой самой папке она принесла бумажку с такой же печатью, после чего половину мальчишек из пансиона увезли неизвестно куда. Правда Нора не особенно спрашивала про то, куда они делись. Какое ей дело до этих мальчишек? Но сейчас почему-то занервничала. Оказалось, что пансион расформировывают. Что именно означает это слово Нора не знала, но поняла, что скоро они все покинут Спрингфилд. Младших детей пока отвезут в приют в Стоктоне, а старших, которые заканчивали школу в этом году, распределят по ближайшим колледжам. Значит и Нору тоже распределят. Еще директриса сказала, что скоро приедут какие-то важные люди из этих самых колледжей, чтобы ознакомиться с результатами тестов и отобрать будущих учеников. Нора даже не успела подумать хорошо это или не очень, как ухо ее уловило волшебное словосочетание “школа балета”. О, Боже! Будут из балетной школы Сан-Франциско! Вот и ее шанс! Она торжествующим взглядом обвела притихших девчонок, уже предвкушая тот момент, когда она им всем покажет! Она никогда еще так не танцевала как в тот день, неделю спустя, перед двумя прямыми, словно палки, худосочными мисс. Она парила над полом, легко взмывала в воздух и грациозно приземлялась на потертый линолеум. А потом, завершая лучший танец в своей жизни, она в ожидании аплодисментов присела в глубоком поклоне. Нора терпеливо ждала, когда же мисс опомнятся от восторга и наперебой начнут предлагать ей место в балетной школе. О, Нора станет там лучшей ученицей и на своем выпускном экзамене выступит в театре Сан-Франциско. А потом, может, ее пригласят и в Лондон. Да, да, определенно в Лондон… Ну что же они? Так поражены ее данными, что позабыли все слова? Что это? Они что, плачут от умиления? Ну, она, конечно, старалась, но… Внезапно в ее мечты ворвался пронзительно-громкий икающий звук. Нора растерялась. Разве… разве так плачут? Одна из палкообразных мисс буквально сложилась пополам, ловя ртом воздух, и… хохотала подвизгивая, давясь смехом. — Ох, деточка, ха-ха-ха… ну уморила! — у мисс натурально текли слезы, она часто махала у лица какой-то бумажкой на манер веера, пытаясь остудить раскрасневшиеся от смеха щеки. — Кто… ради Всевышнего, скажи мне, дорогая… кто надоумил тебя прийти на смотр? Каждый всхлип икающего смеха впивался в сердце Норы злым зубом, щеки ее горели, из глаз брызнули слезы стыда. Ноги с трудом держали дрожащее кругленькое тельце осмеянной балерины, и Нора едва не растянулась на узкой полоске линолеума между импровизированной сценой и спасительной дверью, когда рванула вон из комнаты, где рухнули ее надежды на будущее. Она бежала и бежала, подгоняемая единственной мыслью: только бы Мария была у себя! Уж она-то скажет Норе, что противные тетки просто злые, как и девчонки в пансионе. Мария знает, какая Нора прекрасная танцовщица. Уж она-то знает! Они поедут в балетную школу сами! А этот смотр — ошибка, просто ошибка. И мисс никакие не настоящие, они самозванки! В комнате персонала кто-то разговаривал и Нора резко затормозила у двери, прячась за стенкой. — …бедняжка, так старалась. Но с ее-то размерами какой уж балет, — донеслось до Норы из приоткрытой двери. Голос явно принадлежал Сигурни, старшей воспитательнице. — Это ты ей голову-то задурила, Мэри. Балерина мол, самая-пресамая. У тебя глаз что ль нет? Куда ж ей, горемычной, танцы-то крутить. Не ровен час, пришибет кого в пируэте. — Ну будет тебе, Сиг, — голос Марии словно извинялся. — Жаль мне девчонку, и так от жизни ей досталось. Мать же отца порешила, да и сама… того… Нет у нее никого. Пусть хоть какая радость ей будет. С меня ведь не убудет. — Да велика радость-то, — хмыкнула Сигурни. — Вон эти две селедки балетные над ней посмеялись. А она сбежала куда-то, будто черти за ней гнались... — Да что ты?! — всполошилась Мария. — Вот дерьмо! Надо найти ее! У ней от мамаши-то мозги — сестры приютские еще предупреждали, что нестабильная она. Сотворит еще что, а я потом отвечай! Нора не могла поверить своим ушам. С бьющимся в горле сердцем она развернулась и понеслась обратно по коридору. Поворот. Лестница. Длинный полутемный холл, к счастью, совершенно пустой. Еще поворот, и вот она уже на своей веранде. Обдирая колени и ладони в кровь о гнилые доски провалившегося пола, она забилась в самый угол, за треснувший вазон с засохшей чахлой пальмой. Нора обхватила колени и, уткнувшись в них лбом, дрожала, глядя из-под локтя на эту уродливую изломанную линию. Уродливую, как ее жизнь, давшая такую же трещину. Слез уже не было. Зато теперь она была совершенно уверена, что все женщины — лживые мерзкие обманщицы. Нельзя, нельзя верить женщинам! Но нет, она не позволит уничтожить ее мечту! Она найдет того, кто ей поможет. Настоящего, верного. Который не предаст, не обманет. Который будет любить ее. И она еще всем покажет! К вечеру того же дня, абсолютно спокойная, бледная, со стеклянным взглядом, Нора собрала свои нехитрые пожитки в большую спортивную сумку, взяла документы, укутала шкатулку с балериной в выцветший зеленый свитер. Она пришла в себя на сиденье автобуса, уносившего ее в медицинский колледж в Сакраменто. Глядя на удаляющееся здание пансиона, где она провела десять лет своей жизни, она не чувствовала ничего, кроме тупой пустоты внутри. Чем дальше отъезжал автобус, тем больше разрасталась эта пустота, накрывая ее, распластывая своей тяжестью, сгибая. Словно Нора была той самой кукольной балериной, которая после танца пропадала, укладываясь под закрытую крышку шкатулки. С Марией она больше никогда не виделась. И никогда больше не танцевала. Но мечта, ее лучезарная растоптанная мечта, оставалась по-прежнему с ней. *** В колледже у нее не было подруг. Нора знала, что все это от зависти. Они завидовали ее мечте, которая однажды обязательно сбудется! У них-то мечты какие? Диплом, работа, замуж выскочить да детей нарожать. А у нее мечта высокая. И она еще будет кланяться с большой сцены, ей будет рукоплескать зал! Вот тогда они все увидят, с кем не хотели когда-то иметь дела. Но будет уже поздно. Колледж Нора окончила с трудом, получила диплом медицинского работника и распределение в отделение психиатрии в госпитале Сакраменто ночной санитаркой. Норе казалось странным, что никто из ее бывших сокурсниц не хотел попасть сюда на работу. А Норе вот нравилось здесь: пациенты такие приятные люди, правда грустные очень. Как она сама. Нора, наверное, не грустила только во сне, когда ей снилось, будто она танцует партию Одиллии, а потом выходит на поклоны снова и снова, улыбаясь ревущей от восторга публике. Но потом ей добавили дневные дежурства два раза в неделю и у Норы снова словно выросли крылья. Потому что там был он. Доктор Питер Рэйнолдс. Он смотрел на Нору, и она волновалась. Он улыбался ей, и она таяла. А когда он сказал, что Нора красивая, она заплакала. Питер растерялся, увидев ее слезы, зашептал ей что-то утешительное, поглаживая ее плечо. А потом поцеловал. Ну то есть это Нора, вцепившись в его халат, притянула Питера к себе и ткнулась неловко губами в его губы. Но разве так важно, кто сделал это первым, если потом Питер, осторожно обняв ее за плечи, мягко ответил на неумелый поцелуй? Нора летала. Любить было также прекрасно, как прежде танцевать. Питер был тот самый настоящий, верный, которого она должна была встретить. Он любил Нору. Она знала, что любил. И Нора была бы почти счастлива, если бы только не эта гадкая Рита Смит из хирургического отделения. Ну и что с того, что Питер и Рита близко дружили еще со времен учебы в Калифорнийском университете? Знала Нора таких подруг — так и норовили прибрать к рукам то, что им не принадлежало. И еще Рита всегда смотрела на Нору так, будто подозревала в чем-то. Нора ненавидела ее. И ни на грамм не верила ее фальшивому дружелюбию. Женщинам вообще нельзя верить — это Нора усвоила твердо — особенно если они хотят того же мужчину, что и ты. А Рита Питера хотела, в этом Нора не сомневалась. И она, конечно же, не ошиблась. Однажды, заполняя журнал дежурств в конце своей смены, Нора услышала негромкий разговор в ординаторской. Говорил Питер — его голос Нора не перепутала бы ни с кем другим — и говорил он с Ритой. Ну конечно. Эта гадина всегда крутилась с ним рядом. Нора потихоньку подкралась поближе и сквозь щель в дверном проеме жадно ловила подробности. — ...думаю, это должно помочь. У меня в практике был похожий случай, и такая схема лечения показала себя эффективной. — Питер, зачем тебе это? Чего эта дрянь подобралась так близко к Питеру? Нора теперь вжалась щекой в дверной косяк, стараясь разглядеть их получше. — Рита, ты же видела ее личное дело. У девочки и без того тяжелая была жизнь, а проблемы такого специфического характера ее и вовсе не облегчают, — Питер помолчал и добавил: — Я нужен ей. — Ты, похоже, не видишь разницу между врачебным долгом и принесением себя в жертву. Нору как в грудь толкнули, когда пальцы Риты легко пробежали по рукаву белого халата, замерли на плече Питера. Какое право имела эта сука трогать своими загребущими руками чужое?! — Питер, она же принимает жалость за любовь. Неужели ты этого не видишь? Не обнадеживай ее. Это жестоко. Ритины пальцы вспорхнули к лицу Питера, погладили его щеку, а дальше Нора помнила смутно. Глухой удар двери о стену. Удивленное красивое личико, в которое она вцепилась ногтями, оставляя глубокие красные царапины на гладкой нежной коже. Испуганный голос Питера, его руки, стискивающие плечи Норы крепкой хваткой, отрывающие от ненавистной соперницы. Нора ничуть не жалела, что сделала это — пусть бы даже ее уволили, пусть Рита подала бы на нее в суд — своего Нора уступать не собиралась. А Питер поймет, конечно поймет, что Нора защищала их любовь. Через два бесконечных для Норы дня Питер наконец пригласил ее в свой кабинет. Нора смотрела, как лучик солнца сквозь просвет в жалюзи золотит его светло-русые волосы и едва понимала то, что он ей объяснял. — Я поговорил с Ритой. Она не будет давать ход делу. Но ты должна мне обещать, что начнешь принимать это, — на стол лег блистер с разноцветными пилюлями. — Нора, ты слушаешь меня? — он поймал ее взгляд и, накрыв пальцы своей ладонью, сказал то, что Нора желала услышать больше всего на свете: — я хочу помочь тебе. Нора кивнула. Она согласна на все, только бы Питер был рядом. Они поженились два месяца спустя. Просто быстро расписались в городской мэрии в присутствии нескольких друзей Питера. Но Нора была счастлива. Они переехали в маленький домик, утопающий в цветущих магнолиях, и Питер теперь принадлежал только ей. Нора послушно глотала пилюли. Если Питер так хотел, то она, конечно же, подчинялась его желанию. От пилюль становилось как-то тревожно, больные в отделении казались теперь не такими приятными, даже сны, в которых она кружилась по сцене, больше не снились ей. Правда дозу пришлось подкорректировать, когда выяснилось, что она ждет ребенка. Для Норы это было приятное время: Питер был с ней в их домике на Оук-стрит, пилюли он заменил ей на какие-то порошки, и к ней снова вернулись счастливые сны, а растущего живота почти не было заметно. Только на последних месяцах, когда Нора уже не работала ночами, а выходила на несколько часов по утрам, ее тревожили мысли о том, что муж в вечернюю смену наверняка видится с этой мерзавкой Ритой. Питеру она верила. Рите — нет. *** Мальчик родился в срок. Питер выбрал ему имя сам, Нора только отстраненно кивнула — ну пусть будет Феникс, какая ей разница. — Посмотри, какой он красивый, — улыбался ей Питер поверх стеганого одеяльца, в которое укутали малыша. — Он поможет тебе Нора. Он придаст смысл твоей жизни, вот увидишь. Нора же смотрела на маленький сверток, из которого выглядывал крохотный носик и завиток светлых волосиков и ничего не чувствовала, кроме недоумения и раздражения. Особенно когда младенец начинал плакать. Зачем он ей? У нее уже есть Питер. Ее настоящий, верный мужчина, который и есть смысл, центр ее жизни. А чем мог помочь ей этот ребенок? Но Питер был так рад сыну, что Нора смирялась с присутствием рядом этого существа и даже невольно гордилась тем, что именно она подарила Питеру такую радость. Не возражала она и против того, что крестной Феникса стала Рита. Врага лучше держать близко. Потом вернулись пилюли по графику и тревожные мысли. Питер бывал теперь дома днем чаще, согласившись на ночные смены несколько раз в неделю. И Нора, конечно, хотела этого. Но смутное подозрение, что он стремится домой не к ней, а к ребенку, не покидало ее. Первым словом их сына было “папа”, первый шаг — в его объятия. Но Нора не слишком переживала по этому поводу. Сама она вздрагивала и изумленно замирала всякий раз, когда за спиной слышалось осторожное "мама", а потом недоверчиво разглядывала подошедшего Феникса, пока до нее не доходило, что обращается он к ней. Правда чем старше становился Феникс, тем реже так ее называл, пока в конце концов не начал звать просто Нора. Питер хмурился и вздыхал, но по каким-то своим причинам не возражал. Феникса же постоянно несло куда-то вверх: он залезал на все доступные его небольшому росту высоты и недоступные тоже. Ругать его было бесполезно. Он только упрямо выставлял вперед подбородок и смотрел на Нору из-под светло-русой челки совсем недетским взглядом прозрачных зеленых глаз. Точно таких же, как у нее. Пожалуй, от Норы ему достались только глаза. Мальчик был невысоким, но удивительно пропорционально сложенным, с худенькими, словно вылепленными из алебастра руками и ногами. Когда лет в пять он в очередной раз свалился со спинки дивана и сильно ушиб плечо, Питер отвел его в студию гимнастики. Он сказал тогда Норе, что если Феникс и продолжит свои высотные восхождения, то по крайней мере будет знать как правильно оттуда падать, чтобы ничего себе не сломать. Нора только пожала плечами. Пусть. Это давало ей еще пару часов свободы три раза в неделю, когда она могла наконец-то достать старую шкатулку и смотреть, как танцует ее прекрасная балерина. Питер почему-то очень сердился, когда заставал ее за этим занятием. А однажды Нора и вовсе не обнаружила свое сокровище на обычном месте — в картонной коробке под кроватью, прикрытой сверху одеялами. Никакие слезы и мольбы не помогли — Питер был непреклонен и отказался наотрез вернуть шкатулку Норе. Сказал, что выбросил ее. Нора не спала всю ночь, а стоило только утром машине Питера скрыться за поворотом, бросилась к мусорным бидонам и перетрясла все их содержимое. Когда под смятыми старыми газетами мелькнул лакированный уголок, Нора расплакалась от облегчения, и, крепко прижав свою драгоценность к груди, поспешила обратно в дом. Она спрятала шкатулку в простенке прачечной за двумя отошедшими кирпичами и доставала ее теперь только когда оставалась в доме совершенно одна. Не считая этого случая, жили они хорошо. Нора по настоянию Питера перевелась в регистратуру и работала обычно по утрам, а после обеда была дома. У Питера же в последнее время ночных смен прибавилось. Он дежурил через сутки, но каким бы уставшим ни возвращался с работы, обязательно отвозил Феникса в школу сам. В то утро Питер задерживался. Нора нервничала, понимая, что опаздывает, и ей непременно придется выслушать нотацию от старшей медсестры. Она теребила ключи от машины, поглядывая ежеминутно в окно, не едет ли Питер, и, конечно же отвлеклась. В этот раз Феникс свалился с крыши детского домика под магнолией и в кровь разбил колени о неровную плитку садовой дорожки. Черт! Этот ребенок всегда добавлял ей проблем! Но хотя бы не ревел. Он вообще почти никогда не плакал. Только бледнел, до синевы закусывая дрожащие губы, и упрямо выпячивал подбородок. Вот как сейчас, когда Нора пристегивала его в детском кресле на заднем сиденье своего Форда. Нора бросила быстрый взгляд на разбитые колени. Под разорванной джинсовой тканью уже наливался фиолетовым цветом вспухший отек. Черт, черт! Надо в приемный покой травматологического. Через четверть часа Нора с Фениксом на руках влетела в двери госпиталя, даже не удивившись столпотворению в холле. Обычное дело: по утрам всегда что-то случалось. И мелькающие в толпе полицейские ее не удивили тоже — они частенько заглядывали, если случалось что-то серьезное — пока один из них не направился прямо к ней. — Миссис Рэйнолдс? — он был немногим старше нее, сержант вроде бы. — Могу я поговорить с вами? — Но у меня ребенок… — начала было Нора. Тут же Феникса подхватили чьи-то руки и Нора, повернувшись, узнала медсестру приемного. — Иди, — кивнула она Норе, — я присмотрю за мальчиком. Нора в раздражении развернулась к полицейскому, недоуменно ловя странные взгляды, направленные на нее изо всех уголков большого холла. Чего это все так уставились? — Мне очень жаль, миссис Рэйнолдс, — лицо у сержанта было усталое, в глазах и правда отражалось высказанное сожаление. Вот только дальше он понес какую-то чушь. Знает ли Нора, что ее муж сегодня рано утром возвращался из Розмонта в Сакраменто? Что за ерунда, ведь он дежурил в отделении и… Как это была не его смена? Постойте, из Розмонта? Да какое ей дело до ремонтных работ на мосту?! Ведь эта тварь, Рита Смит живет как раз в Розмонте! Значит, Питер обманывал. Он все это время ее обманывал. Да причем здесь этот проклятый мост, если жизнь ее рухнула прямо сейчас и разбилась вдребезги об эту страшную правду? Как это рухнула не жизнь? Машина с моста? И разбилась вдребезги. Конечно, когда вот так с моста, то как же еще она могла разбиться? Погиб на месте? И сержанту очень жаль? Норе тоже. Слишком легко отделался этот предатель. Чем Норе помочь? Перестать предлагать помощь. Питер тоже хотел ей помочь и ничего хорошего из этого для Норы не вышло. Проводить ее? Не стоит. Она знает, где приемное отделение. Да-да, спасибо за соболезнования. Нора вошла в кабинет травматологии абсолютно спокойной. Феникс на темной клеенке смотровой кушетки казался каким-то неземным существом с побледневшей от боли кожей, тонкими ровными ногами, расцвеченными ярко-фиолетовыми пятнами на коленках. — Миссис Рэйнолдс, — сухонький доктор Мур держал правую лодыжку Феникса, пытаясь согнуть ему колено, — рентген не показал переломов или трещин, но я осмотрю вашего сына, чтобы исключить вывих суставов. Нора отстраненно наблюдала, как Мур осторожно поворачивает, сгибает, разводит ножки Феникса. Но перед глазами было одно: летящая с моста красная Хонда и лицо Питера с закушенной губой. Он часто так делал. Совсем как его сын. И врал он, похоже, также очень часто. Когда говорил, что поможет, а сам... — Ого, — вдруг ворвалось в мысли Норы, — вот это растяжка у тебя, малыш! У вашего сына просто поразительная гибкость, миссис Рэйнолдс! Говорите, занимается гимнастикой? Ну с такими-то данными хоть в гимнастику, хоть в балет — везде примут. Доктор Мур продолжал болтать что-то еще, но Нора уже не слушала, пораженная внезапной невероятной мыслью. — Ну, что ж. Все в порядке, — доктор Мур потрепал Феникса по спутанным волосам. — Сейчас наложу тугие повязки и через недельку будешь снова покорять вершины. Только уж поосторожнее в следующий раз, — он подмигнул смущенной улыбке Феникса и добавил: — Как станешь знаменитым гимнастом, не забудь пригласить на выступление — буду за тебя болеть. — Нет, — словно со стороны услышала Нора свой хриплый голос. Глаза ее сейчас горели лихорадочным огнем, щекам стало тепло и колко. — Он станет не гимнастом. Позже, дома, собирая в сумки самое необходимое на первое время, Нора горько усмехалась про себя. И все же Питер оказался прав: этот ребенок действительно поможет ей, снова наполнит ее жизнь смыслом. Вот для чего он был дан Норе: исполнить ее мечту, которую она так легковерно предала, приняв желаемое за правду. Она быстро упаковала последние вещи, положила в отдельную небольшую сумку документы и замерла на мгновение поглаживая гладкий бок шкатулки. Теперь никто не сможет помешать ей смотреть на прекрасную балерину, которой она чуть было не лишилась. Как и своей мечты. — Куда мы едем? Феникс стоял в дверях, все еще бледный от пережитых волнений, и не отрывал глаз от громоздившихся на полу сумок. — Мы уезжаем в Сан-Франциско, — Нора помялась, потом разрешила: — Можешь взять с собой что-то из игрушек или книг. Только немного. В машине и так мало места. — А папа? Он поедет с нами? — Мы едем с тобой вдвоем. Прозрачные зеленые глаза смотрели внимательно, пристально, так, что Норе в какой-то момент захотелось закрыть их руками, чтобы не видеть этот понимающий взгляд. Он не протестовал, не плакал, только спросил едва слышно: — Что мы будем там делать? — Мы будем танцевать, Феникс.