Слезы не сохнут сами собой

Слишком многие остаются в одиночестве потому, что боятся обид. Мы боимся проявлять заботу о людях, потому что боимся, что другие не позаботятся о нас. Анна Элеонора Рузвельт

      Накахара Чуя не боится…       Облезлая входная дверь, столь же угнетающе печальная на вид, как и весь этот обшарпанный дом снаружи и, как выяснилось, внутри.       Всё здесь отчаянно кричало о безнадежном запустении и заброшенности. Ветхое жилье на окраине, где-то у самой предельной черты огромного шумного города, на которой понятие уюта или хотя бы пригодности для существования стирались и утопали в разрухе. Когда-то этот дом был новым, здесь жили люди и даже пытались благоустраивать свое жилище, это можно было увидеть по многочисленным слоям краски, один поверх другого покрывавшим ссохшуюся деревянную поверхность двери. Но с тех пор прошло так много времени, что ни один из слоев не сохранился в первозданном виде. Жильцы этих убогих квадратных метров, как и все, с виду нормальные люди, когда-то питали надежды на будущее и выбирали свой цвет для этих надежд. Но, видимо, снова и снова разочаровываясь в своих несбывшихся мечтах, всё бросали и уезжали на поиски лучшей жизни и новых радужных надежд. Или умирали, устав бороться за эти мечты, как и за саму жизнь.       Более подходящего места, чтобы поселиться, Дазай Осаму не смог бы найти во всей Йокогаме.       Чуя выведал адрес у мальчишки-тигра, Накаджимы Ацуши, который оказался единственным из всех сотрудников ВДА, кто захотел разговаривать с Накахарой, главой исполкома и самым сильным эспером Портовой мафии. Опасным врагом. Но не потому, что там его боялись. Просто из всех этих самопровозглашенных хранителей города Ацуши больше всех переживал за своего непутёвого, но безмерно обожаемого наставника, который не появлялся в офисе агентства и не выходил на связь уже больше двух недель.       Чуя недоумевал: почему бы теперешним боевым товарищам самим не поехать к Дазаю и не узнать, что творится в его дурацкой жизни? Какое истязание своему многострадальному телу и душе, разрываемой на части внутренними демонами, он выбрал в этот раз?       Ответ был до невозможности прост.       Никто не хотел видеть всемогущего и гениального Дазая таким — сломанной куклой, выброшенной на помойку, разбитым сосудом, из которого медленно и безвозвратно вытекала жизнь. Пьяным вусмерть. Истекавшим кровью до потери сознания, с изрезанными вдоль и поперек запястьями. Немытым, перепачканным в собственной блевотине и моче.       Не вызывавшим никаких других чувств, кроме отвращения и жалости.       Никто, кроме Чуи. Только ни один из них не понимал: ему видеть Дазая таким было во сто крат больнее.       Но Чуя все бросал и мчался на помощь. Молча обрабатывал раны и накладывал повязки. Отмывал и переодевал, кормил и поил горячим чаем, укладывал в постель и дежурил у нее без сна. Без лишних разговоров приводил в порядок жилье и жизнь бывшего партнера. Был с ним рядом, сколько мог, и так же молча уходил, потому что знал: Дазай будет стыдливо прятать свои больные глаза побитого пса и избегать взгляда Накахары, прекрасно зная, что никогда не увидит в его глазах ни капли осуждения или жалости. Только нежность, заботу и любовь, которых Дазай не заслуживал, но принимал. Любовь, что всегда спасала его неполноценную душу и грешное тело, даруя силы жить дальше.       Ни Чуя, ни Дазай ни разу за то время, что были неразрывно связаны не только совместной работой, но и чем-то гораздо большим, чем сама жизнь, не облекли ее в такую простую, человеческую, словесную форму. Но от этого эта невозможная любовь не становилась чем-то иным. Кто ещё из живущих на грешной земле мог бы похвастаться ею во всех возможных проявлениях? Только для них двоих эта любовь могла быть маниакальной и жертвенной, милосердной и алчной, эротической и непорочной одновременно.       В свою очередь Чуя всегда думал, что отчасти и сам был у Дазая в долгу. За то, что в такие моменты, просто находясь рядом с ним таким, он мог быть тем, кем никогда не предстал бы в своем обычном окружении. Мог быть простым человеком — чувствительным, сострадающим, любящим. Слабым, но всесильным перед депрессией, болью, смертью — тем, кого Дазай ценой своих собственных страданий все это время так трепетно в нем оберегал…       Чуя добрался сюда за полчаса, почти нереальные для запруженного транспортом в час пик города, потому что до холодеющих ладоней, судорожно сжимавших оплётку руля, боялся не успеть.       И вот он стоит у хлипкой двери, которую может сорвать с петель даже без способности, но отчего-то медлит. Собирается с мыслями, чтобы хоть немного подготовить себя к тому, что увидит за порогом. Каждый раз спрашивает самого себя: как вообще можно быть готовым к тому, что… единственный, по-настоящему твой человек во всей этой грёбаной Вселенной, до боли незаживающего сердца близкий, родной и любимый, чья кровь не раз смешалась с твоей в бою, чьи губы ты знаешь до мельчайшей чёрточки, чье прикосновение для тебя словно глоток свежего воздуха… уже мертв?       Чуя толкнул дверь плечом, щеколда легко оторвалась от косяка и повисла на вылезших из сухого дерева гвоздях. В ноздри сразу проник шедший изнутри квартиры запах затхлости с примесью застарелого алкоголя. Он шагнул в темную прихожую навстречу неизбежности…       Тело Дазая, висевшее в верёвочной петле, закреплённой на торчавшем из потолка крючке, все еще слабо подергивалось, но эти судорожные движения уже не были рефлекторными попытками самоубийцы бороться за продолжение своей никчемной жизни, за ещё один, отравленный кислородом вдох. Они скорее походили на конвульсии покойника, чьи мышцы продолжают самопроизвольно сокращаться даже после того, как сердце перестало биться и жизнь покинула бренную телесную оболочку.       Чуя сбросил с плеч пальто и толкнул шляпу, которая слетела с его головы и покатилась по полу прихожей. Он выхватил из чехла на бедре нож и одним молниеносным движением перерезал толстую веревку, наступив на опрокинутую табуретку, которая тут же разлетелась в щепки от его тяжёлой ноги. У него даже получилось поймать в воздухе обмякшее тело Дазая, показавшееся странно лёгким, почти невесомым. Уложив бывшего напарника на пол, он быстро ослабил и стянул верёвку с его шеи. Попробовал нащупать пульс, но в перчатках, как бы ни была тонка их прекрасно выделанная кожа, ничего не почувствовал. В сердцах он стянул обе с кистей, отшвырнул прочь и, прижав обнаженные подушечки пальцев к шее Дазая выше полосок грязных бинтов, наконец-то смог ощутить едва заметное трепыхание венки.       Жив, но еле-еле.       Чуя наклонился ближе к его лицу, попытавшись уловить хотя бы намек на дыхание, но почувствовал только сильный запах алкоголя, исходивший от Дазая.       «Этот чертов придурок мало того, что напился до беспамятства, так ещё и повеситься удумал!» Мысль дикой яростью полыхнула в напряжённом мозгу, но усилием воли Чуя не позволил себе поддаться нахлынувшим эмоциям, несмотря на бешено колотившееся в груди сердце. Сейчас ему, как никогда, нужен был предельно ясный ум.       Накахара схватил свое пальто, безнадежно испачканное в толстом слое скопившейся на полу прихожей грязи, сложил его и засунул Дазаю под голову. Потом приоткрыл его рот и, припав к растрескавшимся холодным губам, начал делать искусственное дыхание и непрямой массаж сердца.       Приемам возвращения с того света он был обучен достаточно хорошо, как и инъекциям, штопанью ран, наложению жгутов, повязок, бинтованию. Всему этому Чуя был вынужден научиться, пребывая бок о бок с этим недочеловеком, жаждущим лишить себя жизни. И всегда чувствовал, когда это должно было произойти, даже будучи на расстоянии. Это неподдающееся объяснению седьмое чувство, благодаря которому можно безошибочно ощутить, что близкий человек нуждается в помощи, пребывало с Накахарой постоянно.       Вот и сегодня он почти до секунды почувствовал отмеренное Дазаю время, безвозвратно утекавшее подобно песку в песочных часах.       …Вдох, наполняющий чужие неподвижные лёгкие воздухом, пятикратное нажатие на изможденную грудную клетку с интервалом в одну секунду… Снова и снова, как в коротком ролике, поставленном на повтор…       И, как награда за растянувшиеся вечностью секунды мучительного ожидания, — первый судорожный вздох, заставивший Дазая тут же закашляться. Чуя едва успел приподнять и наклонить его голову в сторону, как Дазая тут же стошнило желчью вперемешку с непереваренным алкоголем. Пока он исторгал наружу содержимое своего желудка, Чуя бережно его придерживал, чувствуя острые позвонки, проступавшие сквозь ткань грязной рубашки. Казалось, еще немного и они прорвали бы тонкую кожу на спине Дазая.       Сколько же дней он не ел?       Приступы тошноты закончились, и Чуя тут же метнулся в ванную. Схватив более-менее чистое с виду полотенце, обильно его намочил. Склонившись над Дазаем и поддерживая его затылок, он осторожно вытер ему лицо, с ужасом разглядывая заострившиеся скулы под сероватой кожей щек и очерченные темными кругами, пугающие своей пустотой глаза на исхудавшем, но все еще красивом лице.       — Ты в своем уме вообще? — Чуя едва сдержался, чтобы тут же не схватить Дазая за грудки и хорошенько не встряхнуть, раз уж тот соизволил снова пожаловать на этот свет. Но вместо того, чтобы выкрикнуть эти слова и выплеснуть, наконец, все свое отчаяние, Чуя произнес их почти шепотом — он испугался того, что голос мог предательски дрогнуть от одной единственной мысли, охватившей все его существо: в этот раз он действительно был слишком близок к тому, чтобы опоздать.       В такие моменты вся его природная вспыльчивость, его до ужаса взрывной характер куда-то исчезали, словно по волшебству. В резком хрипловатом голосе просыпались удивительная мягкость и, казалось бы, совершенно несвойственная грозному Накахаре нежность.       — И тебе… привет, — прохрипел Дазай.       Он прикрыл глаза, чтобы не смотреть в широко распахнутые озерца голубых глаз Накахары, и в изнеможении распластался на полу. Аккуратно, чтобы не трясти его, Чуя забрался рукой в пальто и нащупал в кармане телефон. Но стоило ему разблокировать экран, Дазай приоткрыл глаза и просипел:       — Кому ты звонишь?       — В скорую, кому ещё.       — Не надо… — Слова давались ему с большим трудом, но заставить Дазая замолчать могла бы, наверное, только сама смерть.       — Ты был почти мертв, Осаму, тебе нужна медицинская помощь! — отчаянно возразил Чуя.       — Никто мне не нужен… — Слабый, срывавшийся голос Дазая заставил Чую поежиться от того, сколько обреченности сквозило в его тоне. — Просто побудь со мной… Сколько сможешь.       — Я и так побуду с тобой. Сколько потребуется.       — С чего такая… щедрость от Мори-сана? — К удивлению Чуи, в Дазае нашлись-таки силы на фирменный едкий сарказм, несмотря на физическую слабость и затуманенный алкоголем мозг. Или, может быть, благодаря этому.       — Он не знает.       — Уверен?       Чуя неопределенно пожал плечами. В общем-то, ему было глубоко безразлично, знал ли босс, где сейчас его подчинённый, и чем он был занят. Сейчас гораздо важнее то, что могло произойти, не поспей он вовремя.       — Тебе нужно лечь. Давай, помогу дойти до кровати.       — Ты льстишь этому роскошному…       — Да помолчи уже!       Закинув тонкую руку Дазая себе на плечи и обхватив его за талию, Чуя помог ему встать и сделать несколько неуверенных, спотыкающихся шагов в маленькую комнату, на полу которой лежал смятый футон с потрепанным одеялом и тощей подушкой. Усадив на него бывшего напарника, Накахара с тоской оглядел пожелтевшие, местами отставшие от стен обои, грязный потолок, пол, покрытый пылью, хранившей многочисленные отпечатки босых ног хозяина. Кроме футона в комнате был только видавший виды шкаф и шаткий деревянный стул. Небольшое окно с рассохшейся деревянной рамой и трещинами в стекле было настолько пыльным, что занавески были не нужны — оно едва пропускало солнечный свет, рассеянный растущим около дома высоким деревом.       Вся эта обстановка полной безнадеги, запустения и затхлого отчаяния ощутимо действовала на нервы. Чуе оставалось только догадываться, что же творилось в изрезанной в лохмотья душе бывшего напарника, если он выбрал себе такое страшное жилище. Или, скорее, потаённое убежище, чтобы подобно раненому зверю приползти сюда и зализывать в одиночестве свои многочисленные, не желающие заживать раны.       С упавшим сердцем Чуя увидел, что Дазай поджимает пальцы грязных босых ступней и дрожит так сильно, что в мертвой тишине этого проклятого места слышен тихий стук его зубов. В квартире не было холодно, скорее всего, на состоянии Дазая просто сказывался глубокий шок, перенесенный его организмом, оказавшимся почти за чертой смерти. Осторожно, ненароком опасаясь превратить шкаф в груду досок, Чуя открыл дверцу, чтобы поискать какую-нибудь теплую одежду, которая у вечно мерзнущего даже летом Дазая всегда была под рукой. Он порылся в ворохе скомканных вещей на полках и достал свитер с высоким горлом, плотные хлопковые спортивки. И носки. Вязаные носки с рождественскими рисунками, с которых даже не сняли подарочную ленточку с бантом. Видимо, кто-то из нынешних коллег презентовал Дазаю это теплое зелено-красное великолепие на новый год. Возможно, всё тот же заботливый Накаджима. Чуя усмехнулся, представив, как юный Ацуши-кун, краснея и заикаясь от волнения, преподносит этот нелепый подарок своему горячо любимому семпаю.       Повода для ревности не было, потому что Чуя никогда не подарил бы Дазаю ничего подобного. В этом году его подарком бывшему напарнику на новый год стала морозная свежесть улицы, которую Накахара принес с собой, чтобы поделиться ею с удивленным его неожиданным визитом Дазаем, и согреться в его теплых объятиях. А еще… Благородная кислинка купленного им по дороге брюта, искрившегося волшебством за тонким стеклом двух высоких бокалов. И мандариновая сладость неторопливого, тягуче нежного поцелуя.       Он пришел за полчаса до полуночи и остался до самого утра.       Тогда Дазай жил в другом месте, гораздо более уютном, чем эта унылая конура. Так что же, черт возьми, заставило его в очередной раз сбежать от всех и от себя самого?..       Чуя положил вещи на футон и опустился перед бывшим напарником на колени.       — Ты совсем замерз, Осаму, давай оденемся потеплее.       Он расстегнул пуговицы замызганной рубашки и снял ее с Дазая. За рубашкой последовали брюки. Оставшись в одном белье, тот затрясся ещё сильнее, и Чуя помог ему надеть штаны и свитер словно беспомощному больному. Он постарался сделать это как можно быстрее, но так осторожно, словно боялся причинить Дазаю боль неловким движением своих сильных рук. Он сорвал с носков ленточку и натянул их на замерзшие ступни бывшего напарника, попытавшись хоть немного согреть их своими ладонями. Переодевая Осаму, Чуя изо всех сил сдерживался, чтобы не взвыть в голос от вида того, как сильно тот похудел, пока они не виделись.       Сколько же с тех пор прошло времени?       Плюсом к худобе и изможденности Дазай, видимо, не принимал душ несколько последних дней своего отсутствия на людях и не менял бинты, которые успели растрепаться и висели на нем скрученными грязно-серыми полосками. Чуя с радостью снял бы их с Дазая, немедленно отправил его принять ванну и помог привести себя в порядок, если бы не опасался, что тот был сейчас слишком слаб.       Когда с одеждой было покончено, он снова опустился перед Дазаем на колени и сжал его холодные, сухие ладони в своих. Он подышал на дрожащие, покрытые мелкими царапинами пальцы, слабо обхватившие в ответ его ладошки, отогревая и с трудом удерживаясь от того, чтобы не коснуться их губами, и взглянул на Дазая: в покрасневших карих глазах стояли слезы, грозившие вот-вот пролиться и намочить впалые щеки, покрытые редкой щетиной. Чуя с тоской подумал, что сделал бы все, что в его силах и даже больше, чтобы навсегда высушить эту непрошеную соленую влагу на любимом лице. Легкими прикосновениями пальцев, невесомыми поцелуями, своим горячим дыханием…       А Дазай будто прочел его мысли, потому что в этот момент его губы тронула едва заметная улыбка. Это была лишь призрачная тень его обычной лукавой усмешки, которую Чуя одновременно ненавидел до зубовного скрежета и до одури обожал. Но сейчас эта призрачная улыбка стала для него самым прекрасным зрелищем на свете.       Дазай улыбнулся ему, значит, оставалась крохотная надежда на то, что все будет хорошо. До следующего грёбаного раза.       Тщательно скрывая свое волнение, Чуя произнес:       — Я сделаю тебе чай.       Дазай кивнул, но ничего не сказал. Нехотя Чуя выпустил его ладони из своих рук, и Дазай тут же коснулся шеи в том месте, где совсем недавно ее охватывала петля, сглотнул и зажмурился от боли.       Крошечное помещение кухни едва вмещало всю свою скудную обстановку: газовую плиту, на которой стоял чайник, мойку, маленький отключенный за ненадобностью холодильник, навесной шкаф и стол, который был заставлен пустыми бутылками из-под алкоголя.       Сколько бессонных ночей провел здесь Дазай, сжигая свое нутро крепкой выпивкой и убивая время в ожидании момента, когда его смутное желание расстаться со своей неудавшейся жизнью вновь не перерастет в намерение?       Чуя тяжело вздохнул, ополоснул чайник, налил в него воды и поставил на огонь. На холодильнике нашел упаковку пакетированного зеленого чая и кусковой сахар в коробочке, в раковине мойки — большую немытую кружку с нарисованным на ней мультяшным крабом. Кружку он вымыл, чуть не порезавшись о сколотый краешек, и снова вздохнул. Заглянув в шкафчик под мойкой, нашел там мусорное ведро, сложил туда пустые бутылки, освободив стол, который протер влажной губкой для мытья посуды. Открыл окно, чтобы впустить свежий воздух и хоть немного выветрить противный кислый запах многодневных возлияний.       Чайник вскипел, Чуя заварил в кружке пакетик чая и положил сахар, вместо обычных двух кусочков целых четыре, хоть и знал, что Дазай никогда не любил очень сладкий чай, ставший неизменным атрибутом его суицидальных попыток.       Он вернулся с кружкой в комнату и застал бывшего напарника в той же позе: он так и остался сидеть, слабо растирая саднящую шею, на которой от уха до уха проявился багровый след. Пытаясь не смотреть на жуткие последствия самоповешения, выглядывающие из-под воротника свитера, Чуя сел рядом и протянул кружку Дазаю, который медленно обнял ее ладонями, согреваясь о горячие керамические стенки. Чуя по-прежнему придерживал кружку за донышко, чтобы Дазай ненароком не выронил ее из своих ослабевших пальцев и не обжегся.       — Даже если будет больно глотать, Осаму, ты должен выпить все, — мягко, но настойчиво, будто уговаривая ребенка принять горькое лекарство, сказал Чуя.       Дазай послушно отхлебнул чай, тут же поморщился и хотел что-то сказать, но Чуя цыкнул на него и продолжил поить. По тому, как Дазай вздрагивал, глотая напиток, было понятно, что он испытывал сильную боль, но Чуя остался непреклонен, и в итоге заставил выпить все, что было в кружке.       — Вот и умница, теперь отдыхай. А я покурю на кухне и подумаю, чем мне тебя накормить. И прибраться надо, ты тут такой бардак развел.       Дазай заполз на футон и обессиленно опустился на подушку. Чуя помог ему лечь поудобнее и укрыл одеялом. Потом снял пиджак и жилет и повесил их на спинку стула. Немного поразмыслив, все-таки расстегнул ремешок портупеи и стянул ее с себя не без вздоха облегчения, словно освобождая грудную клетку от тесных оков, мешавших свободно дышать.       — Кури здесь, — неожиданно раздался в тишине хриплый голос.       — Тебе не стоит сейчас дышать… — хотел было Чуя возразить, но Дазай тут же перебил его:       — Пожалуйста… Я хочу почувствовать запах, Чу. Твой запах.       — Ладно.       Чуя подобрал свое пальто, так и оставшееся лежать в прихожей, и вынул из кармана сигареты и зажигалку. Пальто и найденную в углу шляпу он повесил на торчавший из стены гвоздь, заменявший вешалку. Рядом, на другом таком же гвозде висел бежевый плащ Дазая, в котором тот, видимо, прогуливался в страшную непогоду: весь он был забрызган грязью.       Чуя вернулся в комнату и осторожно открыл окно, норовившее развалиться от одного его прикосновения. Он распахнул створку шире, и в тишину комнаты сразу проник уличный шум. Он уселся прямо на подоконник, уже не особо заботясь о чистоте испачканных пылью брюк, и закурил. Чуя старался выдыхать дым на улицу, но лёгкий ветерок все равно загонял его внутрь, наполняя маленькое помещение запахом дыма с примесью свежих ментоловых ноток.       Дазай втянул его носом так глубоко, как только смог, несмотря на дико саднящее горло, в котором тут же запершило… И невольно залюбовался своим личным ангелом-хранителем. Своим солнцем, ярким и теплым. Он никогда не нуждался в том небесном светиле, что каждый день поднималось из-за горизонта, чтобы осветить и согреть землю, так, как в своем собственном, прекрасном до дрожи.       Чуя был просто нереально красив на фоне начинающего вечереть неба, видневшегося сквозь листву, трепетавшую от порывов ветра: белоснежная рубашка и узкие черные брюки, выгодно демонстрировавшие стройность безупречного тела; черный ремешок чокера, подчёркивавший изящность шеи и навсегда ставший для Дазая самым мощным фетишем; мягкие завитки рассыпавшихся по плечам рыжих волос; светлая кожа с россыпью золотистых веснушек, которая, несмотря на шрамы, всегда казалась Дазаю идеальной и такой притягательной… Тонкий, изящный, нереальный, словно пришедший из желанного сна, он сидел в проёме окна, подобрав колени к груди и обхватив их одной рукой, пальцами другой сжимая дымящуюся сигарету.       — Ты так смотришь… — произнес Чуя, заметив, что Дазай не сводит с него глаз, но внезапно замолчал, не решив, что сказать дальше.       — Я скучал.       — И не придумал ничего лучше, чем покончить с собой? Мог бы просто позвонить. — Чуя нахмурил тонкие брови и горько усмехнулся. Он с удовольствием отвесил бы себе хорошую оплеуху за эту постыдную ложь, если бы для них обоих она не была сейчас ложью во спасение.       — Ты, правда, здесь? Это не сон? — спросил Дазай.       — Я здесь, Осаму, с тобой. И это не сон, потому что ты не спишь. — Чуя тяжело вздохнул, выбросил окурок и спрыгнул с подоконника, подняв облачко пыли с пола. Он не стал закрывать окно, только немного прикрыл, чтобы комната наполнялась свежим воздухом и запахом листвы. — Но тебе нужно отдохнуть. Сколько ты не спал?       — Неважно. Все равно не смогу уснуть.       — А так? — Чуя снял ботинки и быстро забрался к Дазаю под одеяло. Тот ничего не ответил.       Сипя поврежденным горлом, Дазай вдохнул такой знакомый и до безумия родной запах терпкого табачного дыма, пропитавшего одежду Накахары и смешавшегося с ароматом парфюма и запахом его кожи, словно чистый кислород, без которого не может обойтись ни одно живое существо.       Чуя и был для него спасительным кислородом, столько лет не позволявшим ему задохнуться в вязкой духоте его душевных мук, не поддающихся никакому другому лечению.       — Так лучше? — спросил еще раз Чуя. Он притянув Осаму к себе еще теснее и обнял. Устроил его голову на своем плече и ласково взъерошил его немытые, сильно отросшие каштановые кудри. Это невинное прикосновение, наполненное невысказанной нежностью, всегда действовало на Дазая успокаивающе.       — Определенно, — послышался на этот раз тихий ответ.       Дазай притиснулся к Чуе всем телом, растворяясь в его объятиях, наслаждаясь этой немыслимой, но такой правильной для него близостью сильного и теплого тела единственного во всех существующих и выдуманных мирах любимого им человека. Человека, который просто был с ним рядом без излишне громких слов и приторных сантиментов.       — Я не отдам тебя ей, слышишь? Можешь считать меня законченным эгоистом, но пока я жив, смерть тебя не получит, — прошептал Чуя.       Накахара не знал, услышал его Осаму или уже успел погрузиться в долгожданный сон, исцеляющий душу и дарующий телу силы. Он мягко коснулся губами прохладного лба и закрыл глаза.       Ему тоже не помешало бы отдохнуть.