common bed

<• • •>

      У Шото, сколько он себя помнил, всегда были серьёзные проблемы со сном.       Иногда надоедливая бессонница была вызвана банальным страхом кошмаров, что часто виделись ему по ночам. Воспоминания о трагичном детстве никак не хотели покидать его, наконец оставив юного волшебника на волю будущей судьбе, а собственный мозг «услужливо» подкидывал самые ранящие моменты из жизни Тодороки, заставляя того просыпаться в холодном поту с отвратительным чувством страха и сильной тревогой на душе.       С началом обучения в Хогвартсе и особенно после знакомства с пуффендуйкой Очако Ураракой, что просто превосходно разбиралась в различных свойствах целебных трав, кошмары перестали мучить Шото на постоянной основе. Обычно ему хватало выпить всего одну чашку чая, заваренного из содержимого душистых холщовых мешочков, которыми подруга активно снабжала его, чтобы после видеть лишь самые приятные сновидения, воспоминания о которых всегда вызывали едва заметную улыбку юноши при пробуждении.       Другой же причиной отсутствия сна Тодороки являлась его пламенная любовь к звёздам. Он был настолько увлечён всем связанным с этими сгустками концентрированной энергии, находящимися в тысячах световых лет от него, что готов был провести хоть всю ночь на ногах, ни разу не сомкнув глаз, лишь бы понаблюдать за ними через окуляр телескопа или набросать поражающей точности чертежи на специальной бумаге, тихонько пробравшись в Астрономическую башню.       Из-за этого он частенько клевал носом на уроках, порой засыпая на ходу. Невзирая на это, Шото, непонятным для многих студентов образом, стабильно оставался одним из лучших учеников на своём курсе. Всё дело было в природной старательности Тодороки, его страсти к получению новых навыков и знаний, а также стремлении к поставленной цели — избавлению от влияния отца и становлению самостоятельным взрослым человеком, который после выпуска из школы вновь вернётся в свой настоящий дом, но на этот раз уже преподавателем Астрономии.       В дни сильной усталости из-за отсутствия должного сна ему на выручку всегда приходил лучший друг — ученик факультета Гриффиндор Изуку Мидория. Деку, всё же попеняв его за ветреное отношение к собственному режиму, позволял Шото вздремнуть на своём плече во время перемен, скрывшись в тёмном уголке одного из бесчисленных коридоров школы, а если когтевранец становился совсем рассеянным, то без лишних причитаний старался помочь другу, следя за тем, взял ли он все необходимые учебные принадлежности и в правильный ли кабинет направился.       Они были знакомы с самого начала учёбы Шото, уже второго года пребывания в Хогвартсе для Изуку. Мидория стал самым первым другом малообщительного мальчика, оказавшись единственным учеником, решившимся подойти к робкому и крайне тихому первокурснику.       Тодороки мало что знал о том, каково быть настоящим ребёнком: искренним, беззаботным и крайне наивным. Воспитанный среди холодных стен родового поместья в страхе перед собственным отцом, он слишком рано познал всю жестокость людей. Шото очень долго не считал себя за отдельную личность, воспринимая лишь в качестве следа, оставленного его родителем, одержимым идеей власти и величия.       И какого же было удивление Шото, когда выбрала его палочка, отнюдь не похожая на отцовскую. Его собственная волшебная палочка была сделана из дерева вишни, украшенная искусной резьбой цветов сакуры на рукоятке, с сердцевиной из волоса единорога. Подобное сочетание говорило о довольно противоречивой натуре, в которой тесно переплелись такие характеристики как острый ум и холодная расчётливость, но также присутствовали скрытая чувственность и мягкосердечность, приверженность лишь к добрым деяниям и доблестным поступкам.       Чуть позже, на церемонии посвящения, старая Распределительная шляпа, помявшись пару секунд, всё же отправила мальчика на факультет Когтевран, найдя его намного более подходящим, чем Слизерин, на котором когда-то учился Тодороки старший.       После появления в его жизни Мидории, всё кардинально изменилось. Не по годам разумный мальчик, что бегал за Шото по пятам, упрямо настроенный подружиться, сильно повлиял на Тодороки. Он понимал его лучше, чем кто-либо другой, мирясь с приступами чёрной меланхолии, постепенно учась разгадывать настроение друга по самому мимолётному слову, секундному отражению эмоций в выражении лица, перед тем как Шото вновь поспешно надевал свою маску показного равнодушия ко всему происходящему вокруг.       Тодороки и не заметил, как сильно влюбился в Деку. Каждая секунда вдали от него длилась невообразимо долго, а день без неповторимой солнечной улыбки Мидории становился совсем безрадостным. Он начал сильно зависеть от внимания Изуку, чувствуя себя необходимым, по-настоящему нужным лишь в те мгновения, когда друг был совсем рядом, привычно жизнерадостный и открытый.       Поэтому, наблюдая за лежащим на больничной койке Деку, Тодороки не может избавиться от гадкого ощущения, словно кто-то пронзил его грудь насквозь, принеся невообразимую боль.       Мадам Шузенджи бестолку пыталась прогнать его из больничного крыла. Спустя продолжительное время настойчивых уговоров, женщина всё же окончательно сдалась, позволив ему остаться несмотря на поздний час. В большей степени на неё повлиял тот взгляд, который студент поднимал на говорившего, стоило обратиться к нему. Видеть настолько грустные глаза, поблёскивающие на свету из-за так и не пролитых слёз, было просто невыносимо. Страшно подумать, что могло произойти с Тодороки, оставшись он без возможности хотя бы находиться поблизости от своего друга, который пробыл в бессознательном состоянии почти целый день.       Шото потерял счёт тому времени, которое он просидел у койки Изуку, с трудом устроившись на неудобном стуле. Яркая луна высоко стояла на тёмном небосклоне, но из-за сильного беспокойства о своём лучшем друге и тайной любви сна у Тодороки не было ни в одном глазу. Он всё смотрел на него, поникнув головой и время от времени тихо шмыгая носом, со стороны походя на верного домашнего питомца, мучающегося без ласки доброго хозяина.       Случай, благодаря которому Деку находился в подобном состоянии, произошёл днём, во время матча по квиддичу. Изуку, как твёрдо настроенный капитан, не собирался проигрывать команде Слизерина даже несмотря на свойственное ей жульничество, выбрав идеальную тактику ведения игры, что точно по плану вела игроков Гриффиндора к победе. Только один особенно вспыльчивый слизеринец, не в силах справиться с собственной яростью из-за лидерства соперника, мощным ударом отправил мяч-вышибалу прямо в Деку. Тот, разумеется, смог уйти от него, всё же немного пошатываясь на метле от неожиданности атаки, чем воспользовался нападающий, вторым ударом попав точно в голову Мидории, заставив его свалиться на землю. Благо, высота была небольшой.       Шото не помнил себя, когда нёсся через всё поле к недвижимому телу Изуку, расталкивая в стороны игроков, неуверенно опустившихся со своих мётел. Он тут же сел на колени около Деку, пытаясь заставить того очнуться тщательно рассчитанными по силе ударами по щекам и отчаянными просьбами, но в ответ не заметил никакой реакции.       Сейчас голова Деку была крепко перевязана бинтами. Мадам Шузенджи попыталась успокоить Шото, сказав, что Изуку получил не слишком серьёзное сотрясение, и тут же отметила, что гриффиндорец очень крепкий юноша, которому травмы подобной степени были не в новинку.       Как будто Тодороки об этом не знает, всё равно крайне переживая из-за каждого повреждения, что мог получить его друг. Взгляд юноши против воли падает на правую руку Изуку, которую уже давно изрезали тёмные полосы шрамов. Они остались вечным напоминанием о попытке Деку защитить его в Запретном лесу, в который они отправились по собственной глупой самонадеянности.       Тодороки ловит себя на мысли, что ему очень сильно хочется коснуться ладони Изуку, почувствовать, что она всё такая же тёплая, немного шершавая и мозолистая из-за постоянных тренировок. Он несколько неуверенно и стыдливо, словно совершая непозволительный поступок, аккуратно накрывает своей рукой ладонь Деку, ощутив долгожданное спокойствие, что достаточно быстро пришло на смену напряжению.       Но вздрагивает уже через секунду, когда кривоватые пальцы слабо сжимают его тонкие в ответ.       Шото поднимает взгляд на лицо Мидории, чтобы встретиться с изумрудными глазами, покрытыми поволокой сильной усталости, однако внимательно изучающими друга. Щёки Тодороки вспыхивают румянцем сами собой. Он тут же отводит взгляд, с усилием воли попытавшись отнять ладонь от руки Изуку, но с растущим удивлением отмечая, что самому гриффиндорцу совсем этого не хочется. Мидория сжимает руку Тодороки ещё крепче, как бы прося не отпускать его, разрывая телесный контакт.       — Так кто победил в итоге? — становится первым вопросом, который Деку произносит хрипловатым голосом. Шото не может сдержать насмешливое фырканье, одарив друга лёгкой улыбкой. Кажется, Изуку действительно пришёл в себя, помня обо всём произошедшем, но не обращая ни малейшего внимания на состояние собственного здоровья, волнуясь только о результатах матча.       — Все очки, заработанные командой Слизерина, аннулировали за неспортивное поведение, так что Гриффиндор проходит в следующий этап Чемпионата.       — Ох, слава Мерлину, — облегчённо выдыхает Мидория, и его губы растягиваются в привычной улыбке. — Я и Киришима поспорили, кто выиграет в этом сезоне, а мне совсем не хочется выполнять его глупое желание.       — По-твоему это важнее даже того факта, что сегодня тебя вполне могли оставить калекой на всю будущую жизнь, окажись удар чуть мощнее? — с явным осуждением тянет Тодороки.       — Со мной всё в порядке, и всегда так будет. Мы ведь из ситуаций и похуже выбирались, что думаешь?       — Да, но от этого я переживаю за тебя ничуть не меньше, — только осознав смысл сказанных слов, Тодороки вновь, уже в который раз, заливается краской. Изуку в ответ как-то странно ухмыляется, и в его глазах отражается что-то совершенно незнакомое Шото. — Просто постарайся не лезть на рожон так часто. Для меня, как твоего лучшего друга, просто невыносимо каждый раз проводить по нескольку часов в больничном крыле рядом с твоим искалеченным телом. Порой мне даже начинает казаться, что в гостиной своего факультета ты бываешь намного реже, чем на больничной койке под бдительным надзором Мадам Шузенджи.       — Прости, если заставил тебя беспокоиться о своём состоянии. Поверь, мне этого совсем не хотелось, — признав свою вину, искренне извиняется Мидория. — К слову, сколько я пробыл здесь? Вокруг слишком темно даже для позднего вечера.       — Ты пролежал без сознания весь день. Сейчас где-то около часа ночи, но я не уверен...       — Около часа ночи?! — переспрашивает Изуку, громко воскликнув. — Почему ты ещё не в постели, Тодороки?! Я же просил тебя соблюдать режим!       — Причина моей бессонницы лежит сейчас прямо передо мной, пытаясь упрекнуть в легкомысленном отношении к собственному здоровью! — защищается Шото.       — Да плевать на меня, Тодороки! Ты в первую очередь должен о себе заботиться.       — Не смей так говорить! Ещё хоть раз скажешь что-то подобное, и я в жизни с тобой не заговорю! — буквально кричит Шото, стискивая руку Мидории до того крепко, что тот тихо шипит, скомкано выругавшись себе под нос. — Ох, я... п-прости, Изуку, мне совсем не хотелось причинить тебе боль, — тут же поспешно извиняется Тодороки, ослабив хватку и уже собираясь отпустить ладонь гриффиндорца, как тот вновь не позволяет ему сделать это.       — Ничего, заслуженно. Я и вправду переборщил в выражениях, — усмехается Деку, пытаясь разрядить обстановку. — И всё же, Шото, перестань так трястись надо мной. Тебе стоило бы хоть иногда думать только о себе.       — Из твоих уст это звучит слишком легко. Тем более ты сам всё время носишься за мной со своей прилипчивой заботой, — отвечает Тодороки, и его глубоко виноватый взгляд заставляет Мидорию ощутить недовольство от собственного поведения. Изуку уверен, что ему не стоило реагировать так остро на проявление эмоций друга, ведь теперь он стал причиной подавленного настроения Шото, под действием которого когтевранец вполне мог на какой-то период вновь закрыться от всего мира. Благо, в подобные моменты связь с самим Деку он никогда не терял.       — Ладно, проехали. В любом случае, уже очень поздно, Шото. Я сильно волнуюсь за тебя, ведь ты выглядишь таким уставшим и измотанным, что вряд ли сможешь в одиночку добраться до башни Когтеврана, — в глазах Мидории ясно читалось беспокойство о состоянии друга, несмотря на то, что среди двоих юношей он один был перевязан бинтами и еле как держал веки открытыми, пытаясь справиться с непреодолимым желанием провалиться в сон. — Останься со мной. Ширины больничной койки вполне хватит для нас двоих.       Приложив усилие, Изуку с трудом сдвинулся в сторону, освободив немного места для худощавой фигуры Шото. Тот в свою очередь неуверенно застыл на месте, принявшись заламывать собственные пальцы, стоило ему потерять из некрепкой хватки ладонь друга. Тодороки не был уверен, что спать вместе — обычное явление для двух даже самых лучших друзей. Он просто не знал, как поведёт себя, оказавшись настолько близко к объекту своей первой нежной симпатии.       — Залезай уже, — поторопил его Деку, повернувшись на бок и призывно похлопав по пустому пространству рядом.       У Шото не осталось другого выбора, кроме как повиноваться воле друга, ложась совсем близко к нему. Затёкшие мышцы тут же сильно заныли. Он почувствовал тёплое дыхание Изуку на своём лице, а наткнувшись взглядом на пухловатые губы поспешно отвёл взгляд, успев убедиться в абсурдности затеи.       — Тебе... противно лежать рядом с парнем? — заметив неловкость его действий спросил Мидория. Он выглядел странно грустным, когда произносил эти слова.       — Нет, что ты. Ты же мой лучший друг, Изуку, для меня только в радость быть как можно ближе к тебе, — поспешил утешить его Тодороки, заставив себя посмотреть прямо в глаза напротив. Собственное сердце как будто бы в несколько раз увеличилось в размере, по-видимому желая выбраться из слишком узкой для него грудной клетки благодаря мощному ускоренному сердцебиению.       — Ох, славно. Просто на секунду я забеспокоился, что ты... — Изуку прикусил губу, останавливая поток собственных слов. — Впрочем, совсем не важно. Просто забудь об этом, Шо-чан.       В груди разлилось приятное ощущение от привычного детского обращения Мидории к нему. Взрослея, он постепенно стал называть его так намного реже, однако подобное прозвище всегда мысленно возвращало Тодороки к временам обучения на первом и втором курсе школы.       Различив улыбку Шото, пропитанную чувством ностальгии, Изуку коротко хихикнул, по-видимому разгадав, о чём он подумал.       — О, Мерлин. Ладно, теперь я уж точно не засну, — Шото не без лёгкого волнения отметил, как Деку придвинулся чуть ближе к нему. — Может, поговорим о чём-нибудь? Например о том, насколько круто я выглядел во время матча.       Тодороки лишь тихо засмеялся, прикрыв глаза, совсем не заметив того умилённого взгляда, которым мимолётно одарил его Мидория.       — Серьёзно. Просто ответь мне, я выглядел потрясно?       — Да, очень даже, — подыграл ему Шото. На протяжении всего матча он неотрывно следил лишь за Деку, поэтому с абсолютной уверенностью мог сказать, что его друг был самым выдающимся юношей из всех присутствующих на поле. — Все девушки смотрели только на тебя.       — А ты? — словно пропустив последнюю фразу Тодороки мимо ушей, неожиданно спросил Мидория. — Мне удалось впечатлить тебя?       На секунду Шото оторопел, сильно смутившись. Разумеется, он был восхищён тем, как сосредоточенно и уверенно Изуку вёл себя на поле. Хотя, конечно, Шото всегда восторгался каждым шагом и вздохом Мидории, без слов прославляя каждую из его черт характера и привычек в своём глубоко влюблённом сердце.       — Конечно. Ты ведь талантливый игрок и превосходный стратег, — отзывается Тодороки, боясь выдать свои мысли короткой заминкой.       — Чудно, но я не совсем о том хотел тебя спросить, — всё не унимается Мидория, не сводя с друга взволнованного взгляда. — Я привлекаю тебя в общем? Помню, когда мы однажды разговорились, ты отметил, что тебе больше всего симпатичны волевые люди. Если честно, я не совсем уверен, относятся ли твои слова к парням в той же степени, что и к девушкам, поэтому спрашиваю напрямую. В последнее время я старался вести себя более самоуверенно, так что хочу узнать, было ли этого достаточно.       — Я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду, — Шото готов был прямо сейчас провалиться под землю от сильного стыда и смущения. — Знаешь, мне, пожалуй, всё же лучше отправиться в свою спальню. Нам следовало бы обсудить сложившуюся ситуацию утром, когда ты полностью придёшь в себя и...       Юноша порывается встать, приподнявшись на одном локте, но сильная рука Деку ложится на его талию, рывком прижав к крепкому торсу. В подобном положении между их носами остаётся всего пара миллиметров, и удушающий стыд сковывает Тодороки ещё сильнее от мысли, что Изуку способен увидеть его зардевшиеся щёки и красные уши. Правда, сам Шото не может не обратить внимания на лёгкий румянец, вспыхнувший на лице Мидории, который он попытался скрыть за решительным взглядом и нахмуренными бровями.       — Чего во мне недостаточно для тебя? — выпаливает гриффиндорец. — Как мне добиться твоей любви? Я сделаю всё, что угодно, ты только скажи. Если хочешь, я покрашу свои волосы, поменяю цвет глаз с помощью линз, буду исполнять любой твой сиюминутный каприз...       — Пожалуйста, прекрати, Изуку! — Шото упирается ладонями о грудь Мидории, однако сил на попытку вырваться из крепкой хватки чужих рук у него уже не хватает. Прикосновение к телу тайного возлюбленного выбивает все мысли из его головы, и он буквально застывает подобно античной статуе, всё ещё пунцовый до кончиков волос. — Не вздумай ничего менять в себе. Я уже неописуемо сильно влюблён в тебя, — говорит он быстрее, чем успевает обдумать рвущиеся наружу слова.       Для Шото становится крайне приятной неожиданностью, когда Изуку втягивает его в головокружительный поцелуй, притягивая к себе за шею и ещё крепче обнимая поперёк поясницы. Однако, придя в себя, он тут же ему отвечает, обхватив лицо Деку ухоженными ладонями.       Невзирая на то, что это был самый первый поцелуй в жизни Тодороки, он с уверенностью мог сказать, что никто в целом мире не умеет целоваться лучше Изуку Мидории. Он прижимался своими губами к его крайне вдумчиво и медленно, словно пытаясь хорошо распробовать Шото на вкус. У юноши не выходит сдержать сдавленное мычание, когда Деку позволяет себе углубить поцелуй, проскользнув своим языком в его рот.       Тодороки не смог бы с точностью сказать, сколько времени они провели, целуясь друг с другом. В его памяти осталось лишь мерцание ярких звёзд за окном, теплота губ Изуку, и его произнесённые полушёпотом слова любви к нему, что он повторял раз за разом, стоило им оторваться друг от друга для короткой передышки.

<• • •>

      Когда Мадам Шузенджи рано утром решила наведаться в больничное крыло для проверки состояния Изуку, то обнаружила на койке возле него Шото, мирно спящего в объятьях давно бодрствующего Мидории. Тот, заметив её приход, приветственно кивнул, ещё раз указав взглядом на дремлющего прямо в школьной форме когтевранца, приложив палец к припухшим и покрасневшим по неизвестной причине губам в знак просьбы сохранения тихой обстановки.       — По-видимому, тебе уже намного лучше, — отметила медсестра полушёпотом.       — Вроде того. Я и Шото будем сегодня на занятиях. Только разбужу его чуть позже, пусть немного отдохнёт, у него всегда были проблемы со сном.       — Хорошо. Тогда я не буду предупреждать преподавателей о твоём отсутствии на уроках. Всё же постарайся больше не получать серьёзных травм.       — Не волнуйтесь, он точно позаботится о моей сохранности, — ответил ей Деку, не отрывая влюблённого взгляда от расслабленно спящего Шото.       Он оставил поцелуй на его лбу, стоило Тодороки заворочаться, когда Мадам Шузенджи ушла по своим делам, решив оставить их наедине. Реакцией Шото на подобное касание стала едва заметная улыбка сквозь сон и тихий шёпот самого дорогого сердцу имени.

<• • •>