О помощи, неловкости и чае

Му Цинфан ни на что не рассчитывал изначально. Ни ласково уговаривая быть мягче с учениками, ни разглядывая украдкой на собраниях, ни даже отчитывая за ранения — с каждым годом все более редкие. Куда ему-то до бога войны? Му Цинфан не надеялся даже. Лю Цингэ ценит силу. Лю Цингэ ценит силу, храбрость и благородство, умение на мечи грудью бросаться, погибать за других с гордо поднятой головой. Лю Цингэ словно книжный герой, идеал из идеалов. Пусть грубый, прямой, как палка, безрассудный, самонадеянный… А Му Цинфан просто лекарь, хоть и пиковый лорд. — Пойди когти чуть ниже, этот шисюн сейчас изображал бы кучу окровавленного мяса в желудке клыкастой свиньи, — ворчливо проговорил он, заканчивая перевязывать раны. — Этот целитель не сомневается в его актерских способностях, но вряд ли там был кто-то, кто смог бы оценить даже столь ярко выраженный талант. Как шисюн вообще умудрился получить такие повреждения от фэнси? Лю Цингэ вспыхивает, напрягается весь, как готовый к броску тигр; яростное дыхание шевелит еле заметно волосы на чужой макушке. Цинфан будто слышит уже привычное «замолчи», «неважно», «какая разница» — лорд Байчжань ненавидит слабость. Свою — в сотни раз сильнее. Му Цинфан вздыхает тяжко. Он слишком устал для долгих вдумчивых разговоров, увещеваний, да даже для недовольного взгляда сил не осталось. Сейчас можно надеяться лишь на то, что неумелый сарказм заденет чужую гордость достаточно, чтобы потом она сыграла роль инстинкта самосохранения. Коль уж природа обделила… На этом теле шрамы смотрятся просто ужасно. — Какая разница? — бурчит Лю Цингэ. — Не умер, и ладно. Цинфан замирает на мгновение и поднимает взгляд. Ласковый-ласковый. Не умер, и ладно. Не умер, и ладно… Не умер, и ладно?! — Шисюн, кажется, не понимает, — мягко начинает он. — что подобное отношение — медленный и намного более затратный эквивалент самоубийства. Шисюн, неспешно и с удовольствием расчленённый каким-нибудь мелким демоном, определенно будет не столь же приятным зрелищем, как в собранном варианте. Чужие щеки краснеют ярко и стремительно. Лю Цингэ злится, конечно, он злится — количество уколов в его сторону сегодня больше, чем когда-либо, но… Но. Му Цинфан не может удержаться от зевка. Как же он все-таки устал. — Этому шиди лучше просто делать свою работу, — Цингэ недовольно поджимает тонкие губы. Искусанные и обветренные, наверное, они немного колятся при поц- Цинфан коротко моргнул, и, да, он просто на миг заснул. Ничего более. — Шисюн может считать это врачебными рекомендациями. Раздражение еще шипело в горле, где-то под толщей вязкой сонливости, мешая проглотить бесполезные замечания. Помолчать бы сейчас, не портить ровные, доброжелательные отношения, чтобы в будущем рассчитывать на какое-то внимание… Но сколько можно вести себя, как глупый подросток, Лю Цингэ?! (Не глупый он, Цинфан, благородный просто до одури. Себе-то не ври.) Сопит, краснеет, глазами сверкает. Если бы Цинфан умел рисовать, всю тушь извел бы на портреты. Кожа под пальцами тонкая и светлая — солнцу не удается окрасить живот бронзой так же, как лицо или руки. Му Цинфан то и дело скользит по ней пальцами, — право, совершенно случайно! — и с каким-то совершенно новым удовольствием наблюдает, как под его прикосновениями рождаются стайки мурашек. Разница температур, не более — Цингэ теплый, почти горячий, а руки у Цинфана вечно мерзнут — но она позволяет фантазии чуть больше обычного. Совсем капельку. Представить, что чужое дыхание потяжелело не от раздражения, а от его, Цинфана, касаний. Что можно быть так близко, что даже лист не поместится между телами. Что, проснувшись, можно увидеть его лицо и говорить-говорить-говорить, пока дела пинками не выгонят из постели. Или молчать уютно и сонно, ни о чем не волнуясь. Му Цинфан посильнее затягивает бинты и отстраняется. На Цингэ он не смотрит. А тот с места не двигается почему-то, хотя вполне очевидно, что перевязка закончена, всем спасибо, все свободны. Цинфан вспоминает на всякий случай, все ли он сделал? Ничего не пропустил? Нет, точно нет — алгоритм действий давно уже вбит в подкорку, даже рассеянность не смогла бы сыграть столь злую шутку. На всякий случай бросает взгляд на свою работу; все верно, из-под аккуратной повязки просвечивает заживляющая мазь, крови нет, гноя нет, случайно выпавших органов тоже не наблюдается. Так, собственно?.. Цингэ вскакивает быстро, стремительно, — Цинфан дергается от неожиданности — с таким лицом, будто решился на что-то самоубийственное даже по его меркам: глаза сверкают, губы поджаты решительно, кажется, даже скулы четче обрисовались. До ханьфу своего он доходит за каких-то два шага и начинает что-то искать в рукавах. Цинфану остается лишь ошалело моргать, когда перед ним возникает… букет? Ромашка, львиный зев, колокольчики, лютики, лаванда почему-то — и все это вперемешку с самой обыкновенной осокой, мятой и… камышом? Травы помятые немного, но ароматные, свежие, некоторые вполне можно пустить на отвары. Цинфан поднимает удивленный взгляд на шисюна, и, небо и земля, люди физически могут настолько сильно покраснеть? — Там… В общем. На лекарства! — бутоны дрожат тихонько, будто посмеиваясь, когда Цингэ стискивает пальцы на стеблях. Цингэ. Пальцы. Букет. Это… А? Это в смысле- — А… Да, спасибо… — Цинфан аккуратно забирает цветы, все еще не до конца осознавая ситуацию. Чистит горло. — то есть, этот шиди крайне благодарен Лю-шисюну… Он замолкает, не зная, что еще можно сказать в подобной ситуации. А в мыслях по кругу: Цингэ-букет-руки-подарок-Цингэ-букет… Смущенный Цингэ, который дарит ему букет. Цинфан все-таки уснул случайно, да? Он нервно кусает щеку изнутри. Что делать дальше — непонятно. Цингэ еще стоит. Краснеет, хотя, куда уж больше? И… Цинфану надо решиться. В конце концов, отказ он переживет, не нежный юнец уже. Такие моменты нечасто случаются, верно? Если что, у него теперь есть лаванда. — Некоторые травы добавляют в чай. Не хочет ли шисюн попробовать? — Этот шисюн… Да. Хочет.