мороз робкий по округе пробежится.

      лето так внезапно началось, что никто как будто и не заметил. просто появилось у порога, говоря, мол, всё. можешь оторваться от учебников и наконец-то уменьшить себе страдания.       андрей не очень любил школу. не любил общество повседневного змеиного клубка, что бросает в лицо лесть и гадко ржёт завидя спину. наверно, такими были далеко не все. наверно. так иногда и чувствуешь себя, балансируя на грани слишком большой и слишком маленькой храбрости. или наоборот, когда большой трусит очень большого храбреца и трусливые перебегают в стан того, кто посмеётся последним и громко хлопнет, смеясь, в ладоши.       он не очень любил находиться там, хоть и учился, более-менее, нормально. а за что школу можно любить? за преподавателей, что ждут очередную причину сказать о том, какой ты жалкий, когда ничего-ничего не успеваешь, не готовишься, ещё, верно? лучше бы тебе, наверно, вообще, лечь и лежать, раз ничего не умеешь. жалкий. поди и дома сидишь, на заду ровно, да? нет, спасибо. больно надо. хоть кто-то в этом поганом месте похож на человека, которого можно убедить, доказать, что он — пустой и беспросветный неудачник? зачем это надо?       андрею, наверно, и дома бы хватало такого. он ведь не совершил ничего ужасного, чтобы чувствовать себя так же. он ведь просто сидит и делает вид, что никуда не спешит. зачем всё усложнять? мазохистом он не был, а таких страданий недостаточно, чтобы просто всё взяло и закончилось.       такое будет убивать настолько медленно, что быстрее юлия васильевна перестанет гадко с усмешкой глядеть тебе в глаза при каждой встрече. поправит громоздкие очки и улыбнётся с укоризненностью, а она это сделает только после своей смерти. и то, это, наверно, предсказывать не стоит.       — что делать будешь летом? — раздаётся голос единственного здесь, наверно, адекватного человека — саши, когда князев еле-еле спускается по этим кафельным-мокро-склизким ступенькам. в себе андрей тоже сомневался, а саша и вправду был человеком хорошим.       саша поддержит. не уйдёт, если пиздец стучит по хребту и в лицо гневно орёт что умрёшь ты прямо сейчас. не уйдёт. он будет рядом, андрей это понимал и ценил, а некоторые — именно такие люди — и не уходят. их тянет цеплять всех подряд к себе, как мух к варенью, чёрт их знает, как им удалось своей отвагою и добротой вообще здесь сохраниться. но хорошо, что удалось.       — не знаю, — проговорил князев отстранённо. — дома опять просижу все три месяца, думаю, если родители не придумают, чем я на этот раз могу оказаться… полезным.       балунов нахмурился. поджал губы, поддерживающе похлопал по плечу. сразу стало не так противно. сашино добродушие бодрило. интересно, что он сейчас ощущает. вполне возможно, что тоже испытал нечто похожее. только в несколько ином виде.       андрей не думал, что все будет хорошо, но… как уж есть. если бог есть — он бы, наверно, что-нибудь придумал. да и чёрт с ним. сидит себе, в аду, ему виднее, каково это всё, чем таким легкомысленным и падшим людям как они.       домой князев шёл смотря в пол. кошаки орали где-то за мусорками, как будто им хвосты этими баками и зажали. пёс завывающе залаял где-то там же. день вообще казался… необычным?       андрей не мог сам себе объяснить это чувство. наверное, никто бы не смог. просто предвкушение чего-то на языке растворяется, как таблетка. кислит и горчит. что-то неприятное. постороннее. чужие тени. бьющееся стекло в окне. и потом, в лифте, у иконок — хуже. выглядит всё уставшим, как будто дому не сто — того хуже, лет пятьсот. андрею неприятно, хочется укрыться от всего подальше, не видеть, не видеть, не видеть. неуютно, гнусно.       услышав глухой стук за дверью своей… уставшей комнаты, андрей вздрогнул, хлопнул книжкой. со страницы слетел листочек. «заметки» — гласила надпись кривоватая на самой первой строке. было видно, что её частенько и рвали, и топтали. написано было косо, и плохо разбиралось. помятая жизнью бумажка. андрей слишком долго и часто зачитывался, и этой книженцией в том числе, выписывал — что хотел запомнить. книжка уже и сама не давала о себе подумать, что её только сейчас забрали с прилавка какого-нибудь захудалого и давно обанкроченного магазинчика с потёртой вывеской, ей было лет шесть уж точно.       — да? — промямлил князев, не отрывая взгляда от твёрдой обложки, услышав, что за дверью завошкались.       только сейчас он заприметил прогнувшихся вверху края. читать на обложке, конечно, уже нечего, не то, что внутри, но это лучше, чем глядеть в глаза. мать посмотрела так серьёзно, что, конечно, не было замечено, возможно её это разозлило. она сказала, что пора собираться. а куда, — князев знал уже даже лучше своей даты рождения.       то, что его хотели на целых три месяца оторвать от реального мира — звучит как шутка несмешной комедии, которую ты из солидарности ставишь на фон. вдруг кто-нибудь снизойдет, чтобы глянуть. только никто и не глядит, а шутка добивается ещё более несмешной по уровню шуткой, тем самым вызывая у тебя неизмеряемый стыд.       второй этой шуткой, похоже, была фраза мамы, мол, ну ничего, через три месяца всё равно встретитесь, не поссоритесь же из-за того что не попрощались. после такого князев был уже полностью убеждён, что саше, вероятно, было на что обижаться. он бы на его месте, честно сказать, и сам бы обиделся.       — я уеду. — шёпот в трубку заставляет балу немного понервничать. андрей трогает языком сухие губы. — в деревню.       — удачи, дрюх, каникулы пролетят — и глазом моргнуть не успеешь! всё хорошо будет, — ободряюще проговорил сашка, не выдавая никакого волнения и улыбаясь, хоть и осознавал что андрей этого даже не увидит.       князев был немного рад, что балу так воспринял его слова. это хорошо. и это его немного радует. кто знает, что там себе подумал бы собеседник.       отшиб, который все привыкли называть деревней, находился довольно далеко от города. андрей знал, что там жило множество людей, что логично. не такое, конечно, как в городе. что, к слову, пока ещё тоже весьма и весьма логично. некоторых он даже помнил. он помнил, что общался с кем-то, а ещё помнил что бабушка была незлобной. хорошей. это успокаивало.       он в деревне не был, наверно, с самого детства. ещё такого раннего, что всё кажется радужным и красивым. хочется тихо рассмеяться, взмахнуть руками и забросить как можно дальше длинные тени с асфальта.       лужи кажутся причиной с резвостью прыгнуть и смеяться, смеяться-смеяться-смеяться. без причины. дождик, барабанящий по крышам, (кап, кап-кап, тук-тук-тук), — причина с прищуром глядеть в окно с радостной улыбкой, смотреть.       смотреть, как капельки трясущимися бусинками летят по стеклу вниз. зигзагом вырисовывают своеобразные «молнии», и так до самого конца маршрута. в дали деревья плачут. с листьев ручьём хлещут ледяные капли, как слёзы. влево, вправо — берёзка касается сестрёнки близ стоящей, листики всё больше дрожат.       под куполом такого детства андрей вспоминал те времена. возможно они были лучше. или хуже. память не настолько дружна, чтобы дать тебе всё, вывернув наизнанку с любой точностью. в любом случае — андрею предстояло снова там очутиться. ощутить жизнь другой, довольно на большой промежуток времени.       несовершенна она была бы. не такова, какой её преподносят здесь, она была бы более живой и не такой как должна показательно казаться.