Кровь и шоколад

— Скажи мне, что ты видишь? — мелодичный голос ненадолго заглушил шум работающих жерновов. Вопрос совершенно риторический — визави всё равно не сможет на него ответить из-за грубых нитей, неаккуратно стягивающих кожу, и лишь пронзительный взгляд его серых глаз будет привычно полниться ненавистью. Им обоим не нужен этот ответ, поскольку каждый сам для себя всё давно решил. Слишком давно, чтобы пытаться что-то исправить. «Ничтожество», — ответил бы Кёя. «Ты слишком предсказуем», — ответил бы Мукуро. Мерное жужжание жерновов кондитерской мельницы мешало им обоим полностью сфокусировать внимание друг на друге, то один взгляд, то второй соскальзывали на массивную установку, протянувшуюся вдоль стены и без того немалого зала. Тонкие пальцы иллюзиониста, тихо позвякивая набором из трёх боевых колец, быстро пробежались по холодной столешнице, на которой расположились другие принадлежности — миски, шпатели и формочки, которые полноценно рассмотреть не удавалось. — Тебе, наверное, интересно, для чего ты здесь? — ухающий смех потонул где-то под сводом высоких стен. В разноцветных глазах горел озорной огонёк — Мукуро с явным интересом смотрел на своего почти собеседника, будто бы ожидая от него поддержания разговора. Он получал некое извращённое удовольствие при виде беспомощного противника, которому сейчас даже шевельнуться не под силу. Некогда дружественное Облако сейчас был уязвим перед ним, как никогда. Каждый его палец на руках был пронизан длинной иглой ровно посередине каждого сустава и вбит в деревянный подлокотник кресла, усеянного шипами, самые опасные из которых находились в районе затылка и шеи, в случае чего мешая уснуть. Ноги же попросту были прикованы к ножкам кресла — их было решено оставить целыми. Целыми, насколько можно было считать таковыми обуглившиеся местами стопы от газовой горелки, которая теперь мирно стояла в углу большого стола. — Ну же, Кё-чан, кивни мне хотя бы, — с насмешкой в голосе протянул Туман, выходя из-за стола и направляясь к пленённому Облаку. Кёя даже не шелохнулся, устремив на Мукуро взгляд, источающий отвращение и злобу. Когда их отношения превратились в это? В какой момент вместо хорошо знакомого ему иллюзиониста, исполненного озорства и страсти, появилось порождение мрака? Когда эта страсть обратилась не к нему? Когда они отдалились настолько, чтобы вновь с головой окунуться в жгучую ненависть? Хотел бы он об этом спросить, но толстые нити слишком крепко сшили его воспалённые губы, не давая вымолвить и слова. А нужны ли им слова теперь? Смогут ли они исправить то положение дел, которое сейчас вполне может привести к гибели одного из них? Умирать самому Кёе не хотелось, но и убивать того, кто прочно прикипел к его сердцу, он тоже не хотел. — Ну же, Кё-чан, не упрямься, — Мукуро оказался напротив него, нежно касаясь подушечками пальцев синяка на чужой щеке, а затем резко надавливая на кожу. — Неужели ты не догадываешься, за что оказался тут? Иллюзионист ухающе посмеивается и ведёт пальцами по глянцевой коже, перемещаясь со скулы на шов на губах. — Хочешь маленькую подсказку? Насмешливая улыбка на чужих губах сменилась злобным оскалом, а рука опустилась ещё ниже, пальцами сжимая горло и вдавливая шеей в шипы, пока не раздаётся чавканье вытекающей крови и хруст костей, словно это нехитрое устройство вот-вот перекусит своими зубцами позвонки. Но даже этим не получается выбить из упрямой жертвы хоть один звук — и лишь один мускул на лице едва заметно подрагивает. — Ты слишком многое позволил себе, мой милый Кё-чан, — зловещее шипение раздалось над самым ухом, дрожью пробирая до самых костей. — Ты позволил себе предать меня, когда оказался в чужой постели. Я заставлю тебя заплатить за это. Мукуро разжал руку и отпрянул назад, брезгливо стряхивая кровь. Он сразу же направился к огромной мойке и смыл все последствия контакта тёплой водой и мылом, после чего ещё и использовал антибактериальные салфетки. Впрочем, это всё было необходимо для того, чтобы не нарушить процесс приготовления случайной соринкой. Иллюзионист раскрыл упаковку стерильных перчаток и бережно надел их, словно бы его заботило дальнейшее здоровье пациента. Он распаковал специальную иглу для забора крови и стеклянные вакутайнеры[1] с красной крышечкой. Подойдя ближе к пленнику, он протёр его кожу у сгиба локтя, виднеющуюся сквозь дыру в рукаве, и ввёл иглу в вену, позже защёлкнув на ней вакутайнер, который постепенно начал наполняться кровью. Как только пробирка заполнилась до конца, её отсоединили, прищёлкнув следующую. Всего таких ёмкостей было набрано четыре. — Как ты думаешь, ты достоин жить, Кё-чан? — уже избавившись от иглы и перчаток, Мукуро вновь посмотрел на него, щуря свои разноцветные глаза. Хибари тихо рыкнул, услышав его слова. Ему ли пристало называть другого предателем и задавать такие вопросы? Тому, кто не упустит случая побывать в чужих объятиях?! В стальных глазах вспыхнула ярость, позволив на время позабыть о боли и начать разрывать кривой шов. Облако продолжал размыкать челюсти, сильнее натягивая воспалённую кожу, пока она не начинала лопаться, выпуская наружу кровь и гной. Мясо рвалось с влажным хлюпаньем до тех пор, пока челюсти полностью не разомкнулись, позволяя говорить. — Достоин ли я жить? — тихо прохрипел Кёя, переведя сбившееся и потяжелевшее дыхание, и вперился гневным взглядом в существо напротив. — А достоин ли ты, меняя одни объятия на другие едва ли не каждый день? Слова вышли нечёткими, теряя в звуках, но он был уверен, что собеседник слышит его. — Восхитительно! — Мукуро похлопал в ладоши и рассмеялся. — Ради ответа мне ты порвал своё милое личико, как это смело. Но ты мог не делать себе ещё больнее, ведь уже никак не оправдаешься. Не меня же обнаружили в чужой постели после светского приёма, верно? — Я не собирался оправдываться, — коротко хмыкнул Хибари, не сводя с него тяжёлый и мрачный взгляд. — Что между тобой и Джессо? — Оя, между мной и Джессо? — Рокудо уже хохотал, не сдерживаясь. — Почему ты всегда задаёшь такие вопросы уже постфактум? Сначала сходил налево, а теперь спрашиваешь, что между нами было? — Постфактум ли? Это травоядное зажимало тебя чуть ли не у каждой стены. — И тем не менее, между мной и этим «травоядным» не было ничего. Абсолютно ничего. Тебе не стоило открывать свой рот, Кёя, ведь я сшил его тебе потому, что ты не умеешь разговаривать. Мукуро взмахнул пальцами в воздухе, зажигая кольца, и заставил всю разорванную кожу расплавиться и стянуться, превращая лицо в безмолвную маску, и даже приглушённое гневное рычание не заставило его прекратить. — Я больше не хочу тебя слышать, — он остановил мельницу и, подставив металлическую миску, перелил часть густой массы в неё. Иллюзионист вновь запустил мельницу и вернулся за стол, уже под светом ламп наслаждаясь атласным блеском перемешиваемого шоколада. Он отложил почти готовую сладость, чтобы добавить особую начинку перед тем, как разлить её по формам. Мукуро открыл одну из пробирок с кровью и, добавив в неё пару капель из флакона с другим составом, вновь закрыл крышкой и слабо взболтал, после добавляя в общую массу и перемешивая лопаткой до однородности. Он выставил формы на большой поднос и начал неспешно разливать шоколад, не обращая внимания на своего пленника. — Но не думай обо мне плохо, Кёя. В память о прошлом я сохраню тебе жизнь, — уже выставляя температуру в шкафу для застывания с шоколадом, внезапно заговорил Рокудо. — Жизнь, о которой ты будешь жалеть каждую минуту своего времени. Он зашёл за кресло и, взявшись за ручки, повёз его обратно в подвал.

***

— Мукуро-кун, ты случайно не видел Хибари-сана? — обеспокоенный голос Савады Тсунаёши вывел иллюзиониста из задумчивости. — Хибари? — тот откусил ещё кусочек от наполовину очищенной от фольги плитки шоколада и пожал плечами. — Не имею ни малейшего представления, где бы он мог находиться.