Кактус

Хосок всегда рядом, но в четыре года – возраст, с какого себя помнит, — Юнги не осознает, что это такое. У них с Хосоком два года разницы, и при всём их желании – а оно обоюдное и огромное – они не могут быть в одной группе в садике и в одном классе в школе. Хосок, будучи трёхлетним ребенком, постоянно ноет маме о том, что хотел бы быть вместе с хёном, пятилетний Юнги, считая себя взрослым и сдержанным, скандалов не устраивает, но он хотел бы, чтобы вместо совместного похода в садик и перемахиваний в столовой они с Хосоком могли играть вместе и учиться, спать на тихом часу. Они бы обязательно спали на двух сдвинутых вместе кроватях и обнимались бы во сне, Юнги точно знает. Они постоянно и всем вокруг кричат одно и то же: они соулмейты, абсолютно точно. Их никогда не смущало, что подобные вещи говорят только девочка и мальчик вместе, что узнать соулмейта можно только годам к двадцати. Родители говорят не торопить событие, люди смотрят скептически, но когда Хосок обнимает маленькими ручками крепко-крепко и говорит: «Хён, ты точно мой соулмейт, но даже если нет, то давай будем вместе», в принципе, Юнги больше не нужно ничего, чтобы чувствовать себя счастливым. У них не получается, и в этом нет ничего удивительного, но Хосок не понимает и рвётся к Юнги постоянно, потому что они всегда были вместе, как же их могут разлучить? К школе Хосок успокаивается, но не меняет мнения, он больше не истерит по поводу того, что Юнги-хён учится в другом классе, на два года старше, но не теряет своего лучшего друга никогда. Юнги, которому тогда исполняется девять, чувствует себя большим крутым хёном, до смешного привязанным к улыбчивому первоклашке. Он подсаживается к Хосоку в столовой на ряд для первого класса с важным видом, не обращая внимания на взгляды как своих одноклассников, так и хосоковых. Постепенно так выходит, что хосоковы и юнгиевы друзья, объединённые мальчиками, которые всегда вместе – этому определению не нужно много времени, чтобы за ними закрепиться, – знакомятся между собой и превращаются в большую компанию. Но Юнги смотрит только на Хосока. Всё это время он не знает, что это такое, но классе в четвёртом осознание к нему приходит. Раньше, в детском саду, они трындели всем вокруг, что вырастут и поженятся, Хосок, не умея писать, показывал нарисованное на запястьях имя Юнги, как будто у него уже появилась метка. Позже они успокоились, передумали, но Боже мой, так, как Хосок понимает Юнги, не сможет ни один соулмейт. Это взаимно. Хосок в десять лет не пищит всем вокруг, что его хён – его соулмейт, и не притворяется, что это уже открылось, но он глубоко уверен, что именно Юнги – тот самый, потому что с ним не так, как со всеми. — Хён, твой почерк ужасный, — смеётся Хосок в одиннадцать, когда приходит к Юнги на перемене. Ещё он усаживается ему на колени, игнорируя остальных учеников – честно, они давно привыкли – и смотрит в юнгиеву тетрадь с домашним заданием. — Когда у меня появится метка, я вообще не смогу разобрать твоё имя. Наверное, Юнги понимает это тогда. Хосок всегда был ему ближе всех, и это не секрет, и он также абсолютно уверен, что Хосок его предназначенный, но наверное, это не нормально, когда сердце бьётся нездоро́во и отпускать Хосока совсем не хочется. — Ай, ну Юнги, — ноет противно Хосок, сидя рядом за партой, — ну ты же знаешь, почему так ленишься мне объяснить? Юнги в тринадцать лениво смеётся, роняя голову на руки, сложенные на парте. — Ну хён, ну объясни, — тянет Хосок и чмокает в щёку, наклонившись над партой. — Ну пожалуйста. Юнги впадает в ступор. Возможно, он что-то понимает в этот момент, потому что у него пустеет в голове и сводит приятными спазмами грудь. Возможно, Хосок понимает это тоже, раз краснеет ужасно и отворачивается. Но после этого никто из них не сомневается в том, что именно чувствует. Юнги хотел бы. Сидеть за одной партой, помогать на самостоятельных, пихать локтем в бок. Хотел бы дёргать Хосока за волосы, но не для того, чтобы увидеть, как он злится, а чтобы посмотрел, обратил внимание, он же вертится постоянно, не сидит на месте, а Юнги так не хочется даже просто вставать. Хосок в тринадцать сводит его с ума. Наверное, у Юнги откровенно едет крыша, но он прямо заявляет, что не может дождаться, когда увидит на своих запястьях имя Хосока и сможет забрать его себе официально. Хосок лупит Юнги по голове, говоря, что он не собственность и его нельзя забрать, а потом опять шутит про почерк. — Там будут такие каракули, как у тебя в дневнике, и ты не сможешь доказать, что мой соулмейт. — Ты сам знаешь, — бурчит Юнги и сжимает в объятиях, немного пугаясь того, как кружится голова и слабеет тело. В хосоковы пятнадцать Юнги позволяет себе поцеловать его. Возможно, рано, но они же были вместе всю жизнь, они чувствуют одно и то же и доверяют безоговорочно. Выходит очень медленно, Хосок в его руках дрожит, и самого Юнги трясёт от эмоций. Только он не собирается его отпускать.

***

— Знаешь, почему метки появляются ближе к двадцати? — спрашивает Хосок в семнадцать спустя бесчисленное количество поцелуев, переплетая юнгиевы пальцы со своими. — Нет, — Юнги говорит, сидя очень близко и повернув голову так, что губы при словах задевают хосокову скулу. — А ты знаешь? — Знаю, — щурится Хосок, — организм человека созревает для половой жизни в девятнадцать, — важно изрекает, подняв палец. — Это чтобы соулмейты на радостях не... — Занялись сексом, Хосок? — Юнги провокационно улыбается. — Ага.., — тот опускает голову, не понимая, зачем вообще рассказал о своих догадках, — типа того. Юнги целует его, а Хосок жмурится, не в силах посмотреть, потому что тогда сгорит от стыда. — А я знаю, почему метка проявляется при определённых словах, — тянет Юнги, обхватывая пальцами хосоково запястье. — Чтобы показать, что соулмейты – это те, кого любят, а не кого им выбрали. — Я люблю тебя... — пробует слова Хосок, инстинктивно закатывая рукав юнгиевой рубашки. — Не проявилась... — лепечет растерянно. — Потому что ещё рано, дурак, — смеётся Юнги. Хосок выглядит отчаянным. Хосок и Юнги съезжаются, когда первому исполняется восемнадцать. Они так долго этого ждали. Всю свою жизнь, если быть точным. С самого садика, когда Хосок каждый день ныл, что «хочет с Юнги». Юнги чувствует, как будто все те годы, что они были порознь из-за возраста, окупаются. Когда Юнги исполняется двадцать, а метка всё ещё не появляется, Хосок паникует. — Почему она не появилась, хён? — он шепчет почти отчаянно, мёртвой хваткой сжимая запястья Юнги. — Потому что ещё рано, эй, — Юнги успокаивающе треплет по голове. — Двадцать должно исполнится и тебе, мы ведь вместе. — Вместе, — губами повторяет Хосок. Ночь хосокова рождения — двадцатую — они почти пропускают, потому что упиваются друг другом, забыв обо всём на свете. Хосок максимально чувствительный, Юнги от него такого плавит, не удивительно, что они почти забывают о метке, которая должна вот-вот появиться. — Я люблю тебя, — шепчет Юнги в губы, удерживая хосоковы запястья над головой, и тот чувствует, как место, где касаются ладони хёна, начинает жечь. — Оу, — удивляется Хосок тому горячему, что обжигает кожу под руками Юнги. — Это немного неприятно, — а потом забывает, когда Юнги прижимается всем телом. — Я люблю тебя, хён, — Хосок произносит это на грани слышимости, проведя пальцем по чужим губам. Юнги чувствует жжение, а Хосок спохватывается и начинает рассматривать запястья: — Боже, Юнги, как можно писать так криво, что я не только разобрать не могу, но и вообще не вижу, что тут что-то написано, — Хосок поднимается с постели, совсем голый, самый красивый, тянется к выключателю. — Ах, ну и жжётся же. — Может, всё не так плохо? — лениво интересуется Юнги, лёжа на кровати, ждёт, когда Хосок вернётся в объятия. Но Хосок не возвращается. Хосок вообще ничего не делает. Юнги хочет спросить, насколько же всё тяжело у него с почерком, но ему не даёт невыносимое жжение на губах. Он непроизвольно трогает губы, и пальцы останавливаются на шершавой, как будто зарубцевавшейся коже.

***

Хосок не сдерживается. Он плачет навзрыд. Юнги слышит хлопок двери в другом конце квартиры, но большего ему не надо, чтобы понять, насколько Хосоку больно сейчас. Он и сам не в порядке абсолютно, потому что всё, что когда-либо имело значение, – Хосок, который ему не предназначенный. Такое случается, когда человек, которому ты говоришь те самые слова, – не соулмейт. Вместо имени на запястьях в месте, где ты касаешься, появляются ожоги. Чем больше говоришь, тем сильнее боль. Юнги видит ожоги на своих губах мельком в зеркале, пока идёт к Хосоку. Тот поворачивается на хлопок двери, отрывая лицо от ладоней, сидя на корточках. — Как же так, Юнги?.. Как же так, что ты не тот самый? Они так влюблены, они были настолько уверены, что соулмейты, что даже не подумали ни разу, что может быть не так. А ведь это было так возможно. Хосок ошарашенно смотрит, пока по его лицу текут слёзы, держит перед собой руки с красными, уже почти бурыми ожогами на запястьях, и Юнги не надо смотреть, чтобы почувствовать на себе такие же. — Хён, я ведь так... Так... «Люблю тебя». Хосок боится сказать. Они не касаются друг друга, но кто знает, почувствует ли Юнги боль от признания на расстоянии. Зато Юнги не боится. — Я знаю. Я люблю тебя, Хосок-а, очень. Хосок кивает сквозь слёзы. И падает на колени.

***

После того, как Хосока выписывают из больницы с ожогом внутренностей, никто из них этого не произносит. Юнги не думает, что это будет сложно, ведь они понимают друг друга лучше всяких соулмейтов и без слов, но табу на фразу кажется похожим на табу на чувства. Юнги видит в хосоковых глазах то же самое. Он любит безмерно в ответ, но никогда не позволит себе это сказать. Юнги тоже не будет делать ему больно. Как им рассказали в больнице «насмотревшиеся всякого» врачи, они легко отделались. Другие «не парные» влюблённые, в исступлении кричавшие о своей любви, доходили до смерти из-за полного сожжения. И не всегда обоих. Они видят это в глазах друг друга. Это глупо – чувствовать себя неполноценно из-за невозможности сказать трёх слов. Но это то, что они делают каждый день. — Это так глупо, мы ведь оба знаем, — тихо говорит Юнги одним утром, стоя посреди кухни, пока Хосок готовит завтрак. — Но я вижу, как ты страдаешь каждый день. — Ты ничуть не лучше, хён, — бурчит Хосок, когда Юнги зажимает подбородком его плечо. Именно Хосок не выдерживает первым. — Хён, я так сильно тебя... Он одёргивает себя в самый последний момент. Это не стоит их здоровья. Ни разу. — Я знаю, — ещё раз повторяет Юнги. — Я тоже.., — его взгляд сползает с лица Хосока и блуждает по кухне, — думаю, что у нас красивый кактус, — и кивает головой на окно. Их кактус, может, и не очень красивый, но Хосок улыбается неуверенно. — Да. Я люблю наш кактус, — он слабо кивает. Кактусы живут долго и не требуют ухода, но с того дня Юнги и Хосок не забывают о нём ни на день. Это не исправит всё, но, кажется, им обоим становится легче. И Юнги, и Хосок любят друг друга безмерно. Ни Хосок, ни Юнги не собираются друг другу это говорить. Но они оба знают. — Я очень люблю этот кактус. А ты самый лучший, хён.