Потуши огонь бензином

      Офисный гул стоял невыносимый. Он давил на уши, отдаваясь в голове механическим визжанием принтеров, стуком множества пальцев о клавиши клавиатур, через плечо брошенными словами или даже короткими фразами, сказанными, лишь бы хоть на секунду отвлечься от работы. Он спирал воздух, заставляя расслабить боло и растегнуть на одну пуговицу рубашки больше, отравляя сознание абсолютным желанием ничего не делать. Казалось, в этой кромешной тьме нет места такому светлому пятнышку, как Накаджима Ацуши. В этой обстановке, в углу офиса возле компьютера, он был словно тем самым треугольным солнышком на детском рисунке.

Солнцем, освещавшим все.

      Дазай всегда подходил тихо и неожиданно, или же громко, явно привлекая к себе внимание, подкатывался на стуле, врезаясь по пути во всевозможные препятствия, изредка переходящие в людей, но, несомненно, всегда словно ненароком касался Ацуши. Положить руку на плечо парню было самым излюбленным действием, иногда откровенно переходящим в дружеское (Дазай всегда мысленно прибавлял к этому слову знак вопроса) «приобнимание за плечи». Было забавно наблюдать за реакцией Накаджимы, что мог сначала зардеться, вздрогнув, а затем тихо начать возмущаться, что его «отвлекают от работы...» — …и писать за вас отчет я не буду, если вы пришли за этим! — заключил тигр. Дазай наклонил голову вбок, притворившись дурачком. Как точно его мысли воспроизвелись в реальности, словно такое каждый день по однотипному сценарию повторяется. — и-и… и не надо так на меня смотреть, Дазай-сан, вы все прекрасно поняли! — Ну, раз уж ты понял, что я все понял, то мой отчет должен быть готов к завтрашнему вечеру, — беззаботно улыбнулся. — Д-Дазай-сан, это не смешно, я ведь сказал «нет»!       И, конечно же, в итоге добродушность мальчишки и желание всем помочь колеблют его и без того шаткий отказ, а уж жалость к самому растроенному лицу Осаму, которое тот только может изобразить, и вовсе добивают его окончательно. Были, конечно, моменты, когда Ацуши ясно давал отказ и даже на секунду не колебался с выбором, но то были лишь жалкие попытки Дазая посмотреть, как лучше преподавать просьбы ученику. Самым действенным способом оказались страдания на весь офис о том, что из Дазая плохой наставник и он не нужен никому, даже своему ученику - далее он всегда чуть ли не выкрикивал, явно, чтобы слышали если не все в здании, то хотя бы ребята с офиса, - Ацуши-куну!       И тот в ответ лишь громко говорил «Это вовсе не так!» или «Это неправда!», пытаясь заткнуть мужчину, после чего выхватывал бумаги с делом прямо из рук учителя и тут же садился писать отчет, с осознанным огорчением и капелькой злости понимая, что его снова облапошили.       А Дазай выпархивал из офиса словно бабочка, не скрывая ликующей ухмылки, с мыслью о том, что он славно потрудился на сегодня и теперь можно незаконно отдохнуть за любимым делом, только бы не встретить Куникиду-куна по дороге, иначе скорейшее возвращение в душный и скучный офис Агенства гарантирован!

А, собственно, с каких пор он стал таким душным?..

      Скрип двери кафе и мягкий колокольный звон, оповещающий об уходе детектива. Мужчину словно током пробило, на миг он остановился с занесенной для очередного шага ногой, и, сам не зная почему, как-то неестественно воровато обернулся. Тут же одернув себя и помотав головой, пытаясь отогнать странное наваждение из своей головы, он, наконец, покинул здание в полном молчании.       ...И как всегда приходя поздней ночью домой, он заваливался всем телом на футон, даже плаща не удосужившись снять, раскидывал руки, точно звезда, и представлял как плывет по мерному течению, понемногу теряя кислород. Утонуть в своих грехах глубже, чем это было бы возможно, еще глубже, намного… намного глубже… туда, где даже сам Бог бы его не нашел. Если тот, конечно, вообще собирается его искать.       Но каждый раз такие видения прерывались короткой вибрацией телефона где-то в карманах длинного бежевого плаща. Сообщение, заботливо присланное от Ацуши, всегда имело похожее содержание по типу: «Если вы снова пытались утопиться, не забудьте постирать и просушить одежду, иначе Куникида-сан снова будет жаловаться на то, что от вас несет рыбой на весь офис🙄» или, например, о том, что после очередной попытки повеситься, пускай снимет остатки оборванной веревки с бедной балки. Точно неизменным оставались последние слова: «Доброй ночи, Дазай-сан». И это было настолько умилительно, что заставляло Осаму буквально на миг увидеть сквозь эту мрачную и убогую пелену дна, на которое он опустился, тоненький, едва видный луч света. К нему хотелось прикасаться, его хотелось ласкать, забрать из этого прогнившего мира и, заперев в выцветшей клетке, никогда и никому не отдавать.       Дазай не боялся этой мысли, нет, но было в ней нечто отталкивающее, нечто, приносящее вред одной из сторон, в то время, как вторая была бы, кажется, безмерно счастлива. Сама дума о возможном существовании такого паразитизма заставляла отметать в мозгу даже близкое сравнение Ацуши с чем-либо теплым и светлым.

Но, если честно, все равно хочется.

      Отвечая на сообщения ученика каким-нибудь несвязным набором текста и соответствующим эмодзи в конце, мужчина откидывается обратно на подушку, с сожалением чувствуя незаполненную пустоту в грудной клетке. Хотелось чего-то еще. Хотелось большего. О, намного-намного большего… Быть может, это не происки желания удовлетвориться, а лишь неполноценность внутри, тянущая вниз, грохочет предупреждающим громом, намекая, что пора бы и покинуть этот странный, почти разрушившийся мир?       Тупо пялясь в потолок и погружаясь в свои мысли все глубже и глубже, хотелось найти разгадку: что за странное чувство возникает, когда он подходит к своему драгоценному ученику? Он, несомненно, важен для Осаму, и тот этого не скрывает хотя бы для себя. Но вот насколько? – совершенно другой вопрос. – Пожалуй, на восемь из десяти, – болтая ногой, думал он вслух. Почему именно восемь, «маньяк-суицидник» и сам не до конца понимал. Просто это число для такого контекста самое идеальное и прекрасно вписывается в роль Ацуши в жизни Дазая. «Если перевернуть восемь, то получится бесконечность», - ехидно промелькнуло буквально на секунду в голове. Покачивающаяся нога в миг остановилась...       Просто совпадение, не более. Да, точно, всего лишь совпадение…       Когда следующим утром мужчина приходит в офис, как и обычно, чтобы снова ничего не делать пару часов, а затем и вовсе свалить куда подальше от работы, то с порога прямо в руки получает распечатанный отчет от Ацуши, явно нарочно не спавшего половину ночи, чтобы до следующего вечера успеть дописать отчет за себя и наставника. Как мило с его стороны первым делом выполнить работу Дазая, тот даже похвалил ученика за настрой. Только, кажется, тот настолько устал от недосыпа, что наглым образом проворонил и проигнорировал эти слова.       Оставшийся день Накаджима попросту клевал носом перед монитором, хотя отчет все-таки дописал. А Осаму, конечно же, ни капли не мучила совесть, совсем наоборот – он решительно требовал к себе даже куда больше внимания, чем обычно, попутно делая из Куникиды злющего и рычащего динозавра, готового метать молнии направо и налево. И как только Дазаю прилетало какой-нибудь тяжелой книгой по голове, он успокаивался ровно на полчаса, после чего снова катался по офису от своего места до Ацуши и наоборот. Ученик совсем не обращал на него внимания, словно полностью позабыв о существовании своего нерадивого наставника, иногда отвечая тому короткими нечленораздельными или зажеванными, словно бумага принтером, фразами, иногда мямлил что-то в полудреме, но держался до последнего, а уж когда настал перерыв — с чистой совестью отключился прямо на рабочем месте.       Офис ненадолго опустел, работники спустились перекусить в кафе на первом этаже, оставив спящего Накаджиму под надзором Дазая. А тот поглядывал краем глаза, иногда оборачиваясь, почему-то не спеша уходить, как он это делает обычно. Несмотря на то, что мужчина все прекрасно понимал, все равно задевало самолюбие то, что Ацуши воспринимает его как надоедливого ребенка в теле взрослого и практически не обращает внимания. Довольно капризно со стороны Осаму.       Дазай подкатил на стуле к парню с намерением разбудить его и высказать все претензии прямо в лицо, а затем уж пусть спит сколько влезет. Он уже открыл рот, чтобы громко позвать Накаджиму, но тут же закрыл его — лицо Ацуши было просто прелестным! С такой невинной мордашкой, милым и абсолютно беззащитным он представал перед наставником в эту минуту.       «О-ча-ро-ва-тель-но~», – подумалось в тот миг. Так оно и было. Под тонкими, но несомненно яркими лучами солнца, проникающими сквозь жалюзи на окнах, лицо Ацуши словно светилось своей простотой и наивностью, а растрепанные волосы лишь усиливали эффект. Стало ужасно душно, кажется, если бы у Осаму был галстук, он бы точно его снял. Рука странно дернулась, словно намереваясь заправить прядь парню за ухо. Дазай тут же одернул себя. «Восемь из десяти, – мысленно повторял он. – восемь из десяти, не более...»

***

      Дазай решительно не понимал, что с ним происходит. Отчего-то с каждой секундой желание прикасаться к своему ученику становилось все больше, а пустота в груди не заполнялась ничем, казалось, что при взгляде на Ацуши – даже возрастала с новой силой. Стоило только подойти к подопечному, как что-то в голове щелкало и дышать становилось все труднее, словно бы бинты стягивали его тело в этот самый момент, а сердце стучало так звонко, что даже в ушах отдавалось это: «тудум-тудум, тудум-тудум!» Глупое оно, видимо.       «И ты глупый», – сказало бы сердце, если бы умело. Без злости, по-доброму, с насмешкой и некоторой печалью в голосе. Но не имея такой возможности, оно молчало, в силах лишь неравномерно стучать в давящих стенах грудной клетки при виде своего солнца подопечного. Словно птица в клетке, увидевшая на миг иллюзию спасения, ведь свет свободы так далек, что до него ни за что не дотянуться… – А-цу-ши-кун, – тихо протянул Дазай, полулежа на футоне и поднося к губам горлышко бутылки от саке, но остановился на полпути, словно боясь «замарать» имя любимого ученика, – Ацуши-кун, – повторил он чуть тише, как будто бы пробуя на вкус, – Ацу-кун… Ацуши… – переходил он на полушепот, затем и вовсе повторяя это одними губами. Почему-то голос совсем не слушался, произнося имя Накаджимы, вечно подрагивал, а то и вовсе пропадал, заставляя выдыхать из легких воздух в новой попытке нормально заговорить. Не знать бы лучше мальчишке, что о нем думает глубокими ночами его же наставник, на утро снова и снова отрицающий реальность происходящего. Особенно самому себе. Такие отношения ни к чему не приведут, размышлял Дазай. Он, абсолютно сломленный, желающий покончить с жизнью, с головой погрязший в бесконечной лжи и своих же грехах, и открытый, стремящийся к жизни честный и добрый, милейший Ацуши, – они оба словно две стороны одной медали. Медали нелюбви к себе в попытках забыть об ужасающем прошлом. Кого ты обманываешь, – звучало где-то на подсознательном уровне, – тебя никогда такое не волновало. Ты всего лишь боишься, чертов трус. Боишься по-настоящему привязаться, боишься отказа, боишься снова потерять то, что тебе дорого. Столько разных вариантов будущего есть, и ты боишься любого из них… «Заткнись, – мысленно гаркнул на себя Дазай, – ты ничего не знаешь. Совсем ничего.» Нет такого варианта, в котором Осаму мог бы быть счастлив. И никогда не будет.

Хотелось одного – человеческого «умереть уже наконец».

***

– … Дазай-сан, не хотите прогуляться вместе? – вопрос Накаджимы застал врасплох, заставляя все внутри сжаться. Словно тот догадался, словно он все понял, словно узнал каждый потаенный секрет своего наставника… Но лицо парня никак не выражало отвращения или же негодования, совсем наоборот — было улыбчивым, как будто бы все как обычно. Неужели паранойя?       Ах, его милейший Ацуши-кун приглашает учителя на совместную прогулку? Как же можно отказаться от такого! – Звучит заманчиво~, – протягивает в ответ Дазай, – думаю, я согласен.       Ацуши засветился от счастья так ярко, словно стал одной из миллиона светящихся звезд на небе! Осаму мысленно одернул себя: не сравнивать Накаджиму ни с чем, излучающим свет, точно.       В полупустом офисе под конец рабочего дня подопечный звал с собой именно его, Дазая... и никого больше. От этой мысли все органы внутри словно переворачивались, а в сознании зажигался луч надежды. Что же они будут делать вместе? Чем заниматься? Может, стоит показать подопечному самые лучшие места в городе, где можно было бы совершить красивый суицид? Или показать ему, как связать две петли на одной веревке для двойного, самого близкого и прекрасного для жертв, самоубийства? Ведь они будут то-о-олько вдвоем. Им можно все!       ...Но надежды рассыпались в пух и прах, когда Дазай подошел к месту встречи. – А она что тут делает?.. – скептически спросил наставник, откровенно и без стеснения, лишь с некоторым раздражением и досадой в голосе, тыкал пальцем в сторону Кеки. Впрочем, та тоже не отличалась приветливостью и явно не собиралась радушно приветствовать учителя своего друга, обходясь лишь коротким холодным кивком. – Что? Дазай-сан, я ведь упоминал, что Кека-чан пойдет с нами, разве вы не помните? – озадачился ученик, чуть склонив голову. Это странно, он ведь точно говорил об этом первым делом, почему же тогда наставник так раздосадован? – Впрочем, если вы уже не хотите идти, то я пой… – Ах, если Ацуши-кун так хочет, я с радостью составлю ему и Кеке-чан компанию! – тут же перебил мужчина.       Хорошо лжешь, Осаму. Конечно, ни о какой радости уже и не шло речи. Разве Накаджиме не очевидно, что Кеке не нравится Дазай, а Дазаю не особо приятно общество Кеки и максимум, что они друг к другу испытывают – взаимоуважение исключительно рабочего характера. Не больше. И с чего парень вообще взял, что им может быть весело?       Изуми положила ладошку на локоть Ацуши, указывая куда-то в сторону – они уже шли по парку – и что-то прошептала. Тигр проследил взглядом до того места, куда она указывала, и вдруг обернулся к наставнику: – Дазай-сан, что насчет мороженого? – рука Кеки все еще не покидала локтя Накаджимы, – Вы будете? Я… Я с радостью оплачу, если у вас снова проблемы с деньгами. – наивно добавил он. – Если Ацуши-кун хочет порадовать меня бесплатным мороженым – я только «за»! – а взгляд зацепился за руку подопечного, что аккуратно легла на ладонь Изуми. Дазай как-то странно на них посмотрел.       «Они стоят слишком близко друг к другу для простых друзей...» – мелькнула мысль в голове, может, это лишь странные подозрения. Хотелось верить. – Какой вкус вам больше нравится? – вдруг спросил Накаджима, видно, чтобы не ошибиться с выбором, заодно выводя своего учителя из некого состояния транса. Подопечный смотрел с таким искренним интересом, светло и так беззащитно.       Ну как сказать этому прелестнейшему созданию одно лишь слово «твой» так, чтобы это не звучало в том контексте, который и собирался употребить Осаму?       Несмотря на то, что Дазай не знает его вкус, он прекрасно представлял его. Быть может, сладкий, с примесью лавандового мыла, коим постоянно мылся парень, но чуть солоноватый в местах, где выступил бы пот от близости другого тела, немного неж… Мужчина сглотнул и вздрогнул. Бессонные ночи не проходили бесследно, так ведь, Осаму? Нужно как-то заставить заткнуться свои мысли и вернуться в реальность. – Ванильное, – просто ответил он, пожав плечами. Кажется, его уже не так сильно интересовало бесплатное мороженое.       …Кажется, Осаму понемногу теряет контроль над собой и своими чувствами. Хотелось взвыть, до боли зарываясь руками в волосы на голове, разбить и без того треснувшее зеркало в ванной, смотря на свое отражение.       Почему, когда нежные губы Кеки практически невесомо касались его уха, шепча, он не отстранялся? Ни разу за весь вечер. Это настораживало. Затуманивало разум, заставляя остатки сердца до боли биться о грудную клетку.

Да что не так с этим Ацуши?! Нет… Что не так с Дазаем?..

      Они были так близко, точно не просто соседи по комнате общежития, точно не просто друзья… Да, у Ацуши-куна точно есть девушка. А у Дазая с его неполноценностью, темным прошлым, странным, даже в некотором роде чутка садистским характером и обязательной любовью к суициду, нет и малейшего шанса.       Хотя зачем он ему? Ха-ха, верно! Осаму и не собирался признаваться подопечному, нет. Влюбленность – вещь недолговечная, он обязательно переживет ее и тогда все снова станет как обычно! Боль уйдет… обязательно уйдет.       ...Вот только ни дома, ни на улице, ни особенно в агенстве, где Ацуши всегда был под боком, боль не утихала, лишь усиливая желание касаться ученика больше и больше. И каждое невольное, даже случайное, прикосновение к чужому телу всегда хотело перерасти в нечто большее. Дазай пытался сдерживаться как мог. Интересно, Накаджима знает, что у него красивые губы? Так хочется к ним прикоснуться, прикусить, поцеловав, и никогда не отпускать. Ни у одной девушки из всех встреченных Осаму нет таких прекрасных глаз и той самой улыбки…       Дазай, наверное, странный.       Дазаю кажется, что для него Ацуши улыбается особенно. Не так, как всем остальным в Агенстве. И мужчина ценил каждый миг, когда Ацуши одарял его этой улыбкой. И в те моменты он ценил жизнь, благодаря ее за то, что позволила быть рядом с этим солнцем, звездой, луной мальчишкой. Но сладкая тянущая боль усиливала желание умереть куда больше. – Любовь убивает, – хмыкнул Осаму, проводя подрагивающим пальцем по подушке и нервно хихикнув в нее. – Что? – переспросила женщина где-то за спиной. – . . . Тебе пора, – безразлично и холодно отрезал Дазай, не отворачиваясь от созерцания стены, поковырял дырку на обоях, вновь уходя в свои мысли.       Кажется, она на миг опешила, поскольку лишь с опозданием послышалось копошение и стук каблуков. Последним, что слышал мужчина, стал негромкий стук двери – незнакомка ушла. А Осаму полностью отдался жалким надеждам и несбыточным мечтам.

***

      Ацуши безмерно волновался за наставника, ведь в последнее время тот выглядел все хуже и хуже. Практически не изменившись в поведении, Дазай все больше походил на безумца внешне: волосы становились запутаннее, некоторые пуговицы видневшейся из под жилета рубашки, словно в спешке, были вставлены не в свои отверстия, мешки под глазами лишь усиливали эффект – но Осаму не прекращал дурачиться, часто странно улыбаясь, когда смотрел на Накаджиму. Мужчина иногда бормотал, словно разговаривая сам с собой. «Все так делают», – мог бы сказать кто-то, но нет, учитель не бормотал о каких-нибудь важных для него вещах, это был просто бессмысленный лепет! «...дом… восемь, работа... не бесконечность… мне… нет, бесконечность… восьмая боль...» – расслышал парень как-то раз и ужаснулся. Еще в какой-то момент Ацуши начал замечать слегка дерганные движения, едва заметные, но цепкий глаз тигра мог уловить и такое. С Дазай-саном точно что-то происходит. И это явно не простой отказ девушки на очередное предложение двойного суицида.       Когда Накаджима пытался донести свои опасения о наставнике Куникиде, тот отмахнулся, говоря, что проблемы Дазая – это проблемы Дазая, и он всегда ведет себя странно.       Но когда любитель суицида не приходит на работу, Ацуши начинает по-настоящему волноваться. Так проходит день, два… На третий парень пришел домой раньше Кеки, поскольку ей и Кенджи дали совместное дело, на разгадку которого требовалось некоторое время, поэтому шел до общежития тигр в одиночестве, размышляя о том, что могло произойти с учителем, но в голову не приходило никаких особых доводов по этому поводу. Уже разуваясь в парадной, Ацуши не отнимал взгляда от пола, в то время как тигриные инстинкты и реакция сработали быстрее мозга, тело машинально нагнулось, проходя под какой-то инородного происхождения висящей штукой. Может, стоит навестить Дазая и напрямую спросить, что случилось?       Не мог ли наставник наконец добиться своей цели и умереть в какой-нибудь реке или даже подворотне? От таких мыслей все внутри похолодело. Да, он точно пойдет и спросит, в чем дело. (Если ему вообще откроют...) Даже если ему не будут рады. Минуточку… Накаджима не помнит, чтобы на входе в комнату приходилось нагибаться, да и чтобы там вообще что-то находилось. Может, показалось? Нет, не могло. Они с Кекой точно ничего не оставляли в этом месте. Парень медленно обернулся. – К-какого..! – на выдохе воскликнул он, на автомате отпрыгивая подальше.       Спокойно пристроившись у порога, словно она всегда тут висела и лишь ждала своего часа, виселица чуть покачивалась от действий хозяина комнаты. На миг разум затуманился, а сердце колотилось как бешеное. Но осознание ситуации пришло быстро – это точно знак от Дазай-сана! Он жив и, наверное, с ним все хорошо. Но… как он пробрался в комнату подопечного и, уж тем более, зачем? – Он мог просто прийти… – бормотал Накаджима. – Не дождался? В таком случае он вполне мог написать…       Нет, здесь дело в чем-то другом…       Ацуши зло сдернул петлю с балки, на которую та была подвешена – да что этот наставник себе позволяет! Сначала на работу не приходит, заставляя подопечного жутко волноваться, не отвечал на сообщения, а теперь еще и вовсе вламывается в дом Накаджимы и делает… это! – и даже не удосужившись обуться, выходит из комнаты, направляясь в сторону жилья Осаму.       ...Но как только мужчина, спустя лишь несколько долгих минут после стука, открыл дверь, вся решительная злоба ученика развеялась, осталось лишь немое удивление – настолько плачевно выглядел наставник, даже несмотря на то, что стоял в тени дверного проема. Ко всему предыдущему образу добавились покрасневшие от... недосыпа(?) глаза и размотанные свисающие в некоторых местах полоски бинтов.       Сначала Осаму смотрел, казалось, с абсолютно нормальным удивлением. – О, Ацуши-кун, ты пришел, – после этого очевидного факта его лицо на миг посветлело, но тут же было искажено поломанной улыбкой, а распахнутые подрагивающие глаза только придавали больше безумия в его образ, – Проходи, у меня есть зеленый чай, ты ведь любишь его, я знаю. – Дазай немного отошел, распахнув дверь пошире, впуская гостя. Лицо все еще не менялось, но в глазах учителя Накаджима увидел нечто вроде радостного блеска.       Парень, осторожно оглянувшись, прошел внутрь. Вопреки ожиданиям, он не увидел разбросанных тут и там вещей, бумажек или какого-нибудь еще мусора, лишь пара пустых бутылок из под разного алкоголя одиноко стояли в углу. Хотя те два огромных мусорных мешка, стоявшие у входной двери, настораживали. Но ни в самой комнате, ни от ее хозяина перегаром не пахло, лишь некоторой сыростью, еще было очень душно. Как давно здесь вообще открывали окно? – Ох, ты не обут. – заметил наставник, склонив голову набок. – Да, я… торопился. – отвел взгляд парень, покрепче сжимая веревку в кармане. – У меня здесь еще, вероятно, остались осколки, будет не очень приятно, если ты на них наступишь, – странно, лицо наставника вновь стало нормальным, а безумную улыбку заменила более теплая и мягкая. Выражение лица Осаму стремительно менялось и пока Ацуши не мог понять, на каких условиях это происходило. – Осколки от… чего? – осторожно спросил Накаджима, сглотнув. – От зеркала, – просто ответил учитель, – я разбил его. – О, Господи, – вздохнул парень, – Вы не поранились? – Совсем немного, но я был так счастлив… что избавился от него. – последнее он добавил так, словно оно и вовсе не нужно в предложении. – Могу я..? – он потянулся руками, чтобы подхватить ученика. – Н-но, Дазай-сан, вы тоже разуты! – отпрянул Накаджима, – Думаю, это нечестно, если в-вы поранитесь, а я нет. – добавил он чуть тише.       Дазай засиял, словно ребенок, дерганно кивая. Для него это было хорошим аналогом смягченного «двойного самоубийства» от Ацуши. – Я так рад, что ты пришел, Ацуши-кун, – поставив подрагивающими руками чай на стол, наставник посмотрел на гостя. Снова та самая ломаная улыбка озарила его лицо, – Тебе понравился мой подарок? – П-подарок?.. – Накаджима затаил дыхание и пораженно вытащил виселицу из кармана. Как ЭТО может быть подарком кому-либо? – Д-Дазай-сан, это не нормально! – О чем ты, Ацуши-кун? – Осаму вновь наклонил голову, искренне удивляясь.       Гнев понемногу бурлил, уже окончательно закипая в белесой голове: «да как же он не понимает?!» – К тому что это все, – парень обвел руками пространство вокруг себя, зло взглянув на учителя, – не нормально! Не нормально, никого не предупреждая, не идти на работу, заставляя других волноваться! Не нормально вламываться в чужие квартиры и дарить людям в качестве подарков виселицы! Не нормально выглядеть ТАК! – тигр посмотрел наставнику в глаза, и хотел добавить, видел ли себя тот вообще в зеркало, но осекся.       «А вдруг видел… и именно поэтому его разбил?» – ужаснулся Ацуши.       Повисло молчание. Дергающийся Осаму издавал странные звуки, отдаленно похожие на тихий смех. – Раньше я думал, что нахожусь на дне… – разрывая тишину своим голосом, мужчина опустил глаза вниз, – но Ацуши-кун показал мне, что не все потеряно и, если я достиг дна, можно зарываться в песок и тину! – и вновь поднял. – Я..? – ошалело прошептал Накаджима. О чем наставник вообще говорит? – ...да. – заторможенно среагировав, ответил тот, смотря в пустоту перед собой, и тут же спохватился, – Н-но, Ацуши-кун! – Осаму встал и на дрожащих ногах подошел, сел, подогнув под себя колени, и протянул дрожащие руки к Накаджиме, беря его ладони в свои. На секунду парень почувствовал, словно бы что-то его укололо, но он не придал этому значения, – Я, я такой эгоист… но ты ведь можешь не встречаться с Кекой-чан, так? Или хотя бы… – С-с чего вы взяли, что мы встречаемся? Дазай-сан, это не так! – краснеть и смущаться не было ни желания, ни времени. Кажется, наставник действительно свихнулся. – Не встречаетесь? – сначала взгляд был подозрительным, даже неверящим и словно проверяющим на наличие лжи, но через секунду сменился на такой радостный, как будто бы самая заветная мечта наставника сбылась, – Это значит, мы можем быть вместе! – просиял он. – Чт-Что?? Дазай-сан, п-прекратите нести чушь! – парень резко выдернул ладони из рук наставника, – «точно сошел с ума!» – и вдруг почувствовал резкую боль, будто по коже пальцев в этот самый миг прошлись парой иголок в разных местах. – Ай! Ацуши посмотрел на свои руки – несколько неглубоких кровоточащих порезов виднелись на них. Накаджима схватил Осаму за запястья. – Да у вас все ладони в осколках! – и вправду – из дрожащих кистей рук наставника торчало множество маленьких, впившихся в кожу, кусочков разбитого зеркала, окрашенных запекшейся кровью, смывшейся в некоторых местах. Так вот, почему руки Дазая трясутся больше, чем остальное тело. – Ты такой заботливый, Ацуши-кун, – наклонившись, прошептал хихикнувший наставник в самое ухо, пока подопечный вытаскивал осколки из чужой ладони. – И всегда спасаешь меня.       Накаджима прикусил губу. – Дазай-сан, – опустив голову, вздрогнул парень, – прекратите. – Что? – Я сказал «прекратите себя так странно вести!» – тихо, но твердо произнес Ацуши, хотя на самом деле едва держался, чтобы не всхлипнуть, – Не знаю, что у вас случилось, но вы ведете себя как сумасшедший. Нет, вы, конечно, и так странный, но говорить о том, что мы бы могли быть вместе и дарить мне виселицу – странно даже для вас! ...Я не понимаю, что вы сейчас чувствуете и почему, но стараюсь помочь, как могу, – чуть тише добавил он, отводя взгляд.       Осаму перестал дрожать и, поелозив, устроился поудобнее, виновато опустив голову. – Остальные осколки нужно вытащить пинцетом, где здесь аптечка? – спросил Накаджима, убирая в небольшую кучку на столе последний крупный осколок, который мог вытащить, не вогнав в кожу сильнее. – Не нужно, Ацуши… – полушепотом произнес Дазай, протягивая руки к лицу подопечного, притягивая его чуть ближе. Щеки неприятно, но практически неощутимо покалывало. – Дазай-сан, где аптечка? – более настойчиво повторил парень, давая понять, что точно выполнит начатое до конца. – Даз-… – но умолк, когда наставник уткнулся носом ему в основание шеи.       Он не прислонялся всем телом подстать своей нелюбви к объятиям, лишь зарывался лицом, точно хотел спрятать его где-то в складках рубашки Накаджимы. – Не уходи… – едва слышно попросил он. Шепот стал умоляющим, – не оставляй меня одного, Ацуши-кун…       Подопечный тихо выдохнул. – Я отойду всего на минуту, Дазай-сан, – парень встал и уже собирался на поиски того, чем можно было бы обработать раны учителя, но его взяли за руку и слабо потянули вниз. – Нет… я не хочу, – Накаджима поддался, сам не зная, почему. Быть может, это жалость к по-настоящему расстроенному лицу наставника разыгралась, или же тигр просто не умеет отказывать в таких ситуациях.       Почему-то мурашки пробежали по коже, когда мужчина вновь уткнулся в шею мальчишке и шумно вдохнул, заставляя сердце неровно стучать. – Ты вкусно пахнешь, – заметил Осаму. Он провел носом от плеча до самого уха подопечного, прикусил мочку, облизнув ее. – Что в-вы… – начал было Ацуши, пытаясь отстраниться, но его удержали за плечи. Дазай немного оттянул ворот рубашки подопечного, обжигая шею горячим дыханием, и мокро поцеловал место, где проходит сонная артерия. – Я так люблю тебя, Ацуши-кун, – прошептал наставник куда-то в шею, – до бесконечности сильно.       Накаджима молчал, не в силах выдавить и слова. Один табун мурашек не успевал пройти, как незамедлительно сменялся другим. – Я думал об этом. Я думал о том, как запру тебя в клетке, Ацуши-кун, – уголки губ Осаму слегка приподнялись, показываясь в виде скромной улыбки, – и больше никогда и никому не позволю к тебе прикасаться.       Подопечный не отвечал. Кажется, он даже затаил дыхание, не веря в происходящее. «Это просто не может быть правдой…» – думалось ему.       В какой-то момент парень почувствовал чужие губы на своих.       Нет, Дазай-сан бредит. Пытался повеситься, упал, по пути стукнувшись головой о тумбочку, или вновь в попытке суицида решил попробовать странные вещества, и теперь…       Его язык проводит по мягким губам Накаджимы, чуть раздвигая их и проникая внутрь. Мерзко.       …Или это сам Ацуши спит. Да, наверное, это всего-лишь не очень приятный сон. Но почему он не просыпается? Нужно срочно что-нибудь сделать, проснуться и, может быть, рассказать об этой странной ситуации настоящему наставнику. А тот, странно посмотрев на своего раскрасневшегося подопечного, обязательно посмеется и скажет, что кошмары случаются, странные сны тоже.       Тигр ущипнул себя за бедро… И не проснулся.       Во рту так горячо и как-то слишком мокро. Противно.       Осознание реальности пришло лишь в момент, когда кислород в легких стал кончаться.       Громкий хлопок разразил тишину комнаты, а алый след на щеке Дазая отдавался жгучей болью не только на коже лица. Накаджима вскочил, отступив на несколько шагов, и уперся спиной в стену. Все тело колотило, а глаза залило пеленой, сквозь которую было практически невозможно видеть. Ацуши провел под ними рукой. Мокро. Слезы лились рекой, а сердце стучало так звонко, что, казалось, этот стук был слышен даже Осаму.       Наставник продолжал сидеть на полу, глядя куда-то перед собой. Провел пальцами по месту пощечины и нервно хихикнул. – Да… действительно, чего еще я ожидал, – тихо-тихо прошептал он, грустно улыбнувшись.       Ацуши вжался в стену. Слова, точно ком, застревали в горле. – Мне… Н-нужно идти, – выдавил из себя парень, пропищав, но ноги не слушались.       Дазай ничего не ответил. Даже не посмотрел на ученика.       Накаджима хотел было сделать шаг, но остановился, когда взгляд мужчины поднялся на него. – Скажи, что я не нужен тебе… прошу. И тогда можешь идти. – ни одна мышца на, словно бы безразличном, но так и источающем грусть лице не дрогнула, лишь голос отдавал хрипотцой и, кажется, вот-вот осядет.

Что-то ужасное защемило в груди Ацуши, когда он только услышал голос наставника…

Он молчал. Где-то с минуту. Дазай считал.

Каждую.

Чертову.

Секунду.

– Вы… не нужны мне, – одними губами произнес Накаджима, захлебываясь в собственных слезах.

«Нет такого варианта, в котором Осаму был бы счастлив...»

. . . Ацуши-кун остался.