В серебристой лунной мгле

Не бродить уж нам ночами Хоть душа любви полна, И по-прежнему лучами Серебрит простор луна. Пусть влюбленными лучами Месяц тянется к земле, Не бродить уж нам ночами В серебристой лунной мгле. Дж. Байрон

      Порывы зябкого осеннего ветра налетали резко и неожиданно. Беспокойно раскачивали голые ветви деревьев, гнали по земле опавшую листву, наполняя старые развалины тревожным скрипом и шорохом. Худой рыжий лис, осторожно пробиравшийся между поваленных столбов и торчащих там и сям гнилых досок, каждый раз вздрагивал и прижимал уши — хоть чутьё и подсказывало, что на три ли окрест нет ни одного живого существа, крупнее воробья. Наконец, добравшись до того места, где часть крыши еще каким-то чудом держалась на прогнивших стропилах, он остановился, словно в нерешительности, тревожно поводя носом. Вышедшая из-за туч луна облила руины жидким серебром. Лунный свет заиграл на встопорщенной шерсти и стало видно, что часть передней лапы у зверя отсутствует. Лис постоял еще немного, опустив голову, а затем медленно скользнул в наполненную шорохами темноту. Человеческие глаза мало что различили бы в царящем внутри мраке, лишь кое-где прорезанном падающими через прорехи в крыше полосами лунного света, но лис отлично различал колышущиеся обрывки занавесей, разбитые светильники, обломки чаш для подношений — все, что составляло убранство некогда богатого и процветающего храма. Лис пробрался сквозь кучи мусора и остановился перед опрокинутой статуей. Даже сейчас в разбитой фигуре можно было узнать Гуаньинь, чьи глаза продолжали ласково смотреть на что-то, невидимое простым смертным. Воздух над лисом задрожал, пошел рябью и спустя пару ударов сердца на месте зверя возникла фигура человека. Впрочем, так казалось лишь на первый взгляд. Пушистый рыжий хвост, который и не подумал исчезнуть при смене ипостаси, и чуть светящиеся в темноте желтые глаза выдавали нечисть с головой. Невысокий изящный юноша, одетый в простую — чтобы не сказать бедную — одежду, слегка пошатнулся, потряс головой, прогоняя пляшущие перед глазами черные точки. Прошло почти три года, а его силы и не думали восстанавливаться. Все-таки яд, мечи двух лучших заклинателей своего поколения и когти лютого мертвеца, из которых в последний момент удалось вырваться не иначе, как чудом — слишком даже для оборотня. Хули-цзин криво усмехнулся, поморщившись, потер правой рукой искалеченную левую. Достал из рукава поминальные принадлежности и опустился перед разбитой статуей на колени. Ласково обвел тонкими пальцами каменные черты, хранившие неуловимое сходство с его собственными, зажег свечи и склонился в поклоне до самой земли. «Здравствуй, мама» Очередной порыв ветра на мгновение пригладил растрепанные волосы, колыхнул пламя свечей, и с тихим вздохом угас где-то в глубине развалин. Худое тело отозвалось короткой дрожью, но юноша не поднял головы. «Этот недостойный сын не сумел уберечь тебя ни в жизни, ни даже в посмертии. Но он все еще надеется, что твоя душа обрела достойное перерождение.» Тонкие палочки свечей оплывали золотистыми каплями воска, едва уловимый аромат благовоний медленно растекался вокруг слабого пятна света, за пределами которого темнота казалась еще гуще. Сидя на голой земле юноша зябко обхватил колени руками, немигающим взглядом уставившись на ровно горящие язычки пламени. Он просидел так с четверть стражи, неподвижный, как изваяние, когда неожиданный шорох у входа выдернул его из задумчивости. Хули-цзин вздрогнул, оборачиваясь, одним движением смахнул пламя и бесшумно метнулся в глубину развалин, затаившись среди куч мусора. Желтые глаза со злостью и недоумением следили за пробирающейся от входа закутанной в плащ фигурой. Кто мог прийти ночью в это проклятое людьми и богами место, которое даже бездомные нищие предпочитали обходить десятой дорогой? Незнакомец шел медленно, словно каждый шаг давался ему с трудом. Он прошел в какой-то паре чжанов от замершего оборотня и остановился. Склонил голову и опустился на колени, коснувшись пальцами земли. Разумеется, крови там уже не было, но хули-цзин почувствовал, как его затрясло от точности, с которой незнакомец выбрал это место среди царящего вокруг хаоса. Шрам на груди вдруг отозвался резкой тянущей болью. Время словно застыло, картины прошлого замелькали перед глазами в такт все учащающимся ударам сердца, а незнакомец медленно поднял руки и откинул капюшон. Блеснуло серебро клановой ленты, пересекающей высокий чистый лоб, и сжавшийся в комок хули-цзин зажал себе рот рукой, расширившимися глазами глядя в лицо, которое больше не надеялся увидеть. Человек медленно извлек из рукава искусно вырезанную поминальную табличку, аккуратно установил ее на ровном месте, зажег свечи и замер в неподвижности. Хули-цзин жадно и отчаянно вглядывался в прекрасные черты, ловя каждое мгновение нежданного подарка судьбы. «Прости, прости, прости…» — он до боли закусил губу, чтоб не позволить вырваться ни единому звуку. Эти слова жгли его изнутри бесконечные три года — но он слишком хорошо знал возможности сидящего перед ним заклинателя, чтобы позволить себе хотя бы вздох. Пусть глава Лань запомнит его человеком. Так будет лучше для всех. Отблески свечей скользили по табличке, безжалостно подсвечивая иероглифы имени, которое лис от всей души хотел бы забыть. Бросали теплые отсветы на бледное, без единой кровинки лицо, с темными, запавшими глазами, смотрящими в никуда. Внезапно плечи заклинателя дрогнули, сгорбились, вся его фигура словно потеряла безупречную четкость линий, а из плотно зажмуренных глаз потекли слезы. — А-Яо… Имя сорвалось с бледных губ едва слышным стоном, но хули-цзин содрогнулся, словно его вновь пронзили мечом. Дыхание перехватило. Он пошатнулся, судорожно цепляясь пальцами уцелевшей руки за обломки статуи. Две кровавых слезы скатились из его глаз, оставляя на бледных щеках алые дорожки, и беззвучно сорвались вниз. Он на мгновение прикрыл глаза — и шагнул в круг света. — Эргэ…