Утихомирь этот дождь.

Тонкие руки листают страницы сотни раз перечитанной книги. Одасаку вглядывается в безлюдную улицу и обильный дождь за окном, будто ищет кого-то. Ждет не дождется. Если так подумать, то сидит он за этим столиком в этой незаурядной кофеини, кажется, целую вечность. Если осмотреться вокруг, то легко заметить одну странность: в заведении ни души. Столики пусты, как и кресла возле них. За стойкой нет никого, лишь одиноко висящее пальто на вешалке разбавляет эту серую картину. Хотя кажется еще чуть-чуть и сольется со всем остальным здесь. Станет серым. Потеряет цвет, будто Одасаку медленно но верно становится дальтоником. Но это не так. Сакуноске всего лишь в своем мире. Таков мир убийцы. Он серый, мрачный, наполнен тоской и болью. — Нет ничего хуже этой писанины, — раздался голос, — она ужасна, мне никогда не завершить эту серию романов, ты ведь понимаешь? Сакуноске увидел пред собой человека. Точнее, его силуэт: шляпа, борода, пальто. Несмотря на то, что было не шибко темно, Сакуноске никак не мог увидеть что-то помимо беглых очертаний лица этого господина, который продолжил свою речь: — Этот роман останется романом, у которого есть всего две части. — Но нужно всего лишь описать то, как… — Ода возразил. — Как герой жил, и как герой умер. Но тот, — мужчина затих, — но те, кто однажды убил. Те, кто однажды лишил другого жизни, не может. — Не может о них писать, да, я помню эти слова. Ода был спокоен, как мертвец. Его язык не заплетался, а голос не дрожал. Руки всё также держали толстую книгу. — Я был наёмным убийцей с малых лет, и вы это прекрасно знали, — почти что шептал Ода Сакуноске. — Знал. Но разве ты кого-то убил? Да, убил. Но перед глазами не те времена, когда из оружия в твоих руках вылетает пуля, а потом слышится крик. Не крики и вопли ублюдков, что убивают в день десятки людей, а крики и вопли беззащитных и слабых детей. Детей, которых яркое и светлое будущее ждало, буквально звало. И собрав всю, даже меньшую часть отвратительных поступков Портовой Мафии, назревает вопрос: а как, собственно, в этом месте, что пропитано кровью, болью и слезами можно было найти смысл? Где, черт возьми, Дазай собирался его искать? — Убил, и совершенно об этом не жалею, господин Нацуме Сосэки. Спасибо вам за тот совет, я правда благодарен. Но этот совет никого не спас. Он не спас тех детей, не спас ту девушку. Не успел помочь и мне. Повисла тишина, присущая лишь кладбищу. — А-а-а, сколько времени? — Задал вопрос Нацуме. — Времени здесь нет, — Одасаку уткнулся в книгу, совершенно отдаляясь от своего собеседника. — Чем же ты здесь занимаешься? Неужели сидишь уткнувшись в этот роман? Сколько ты его уже перечитал? А действительно, сколько? — Да, мне тоже интересно, — поправляя свои очки добавил Анго Сакагучи, — я не верю, что такой как ты, будет прохлаждаться здесь, тратя свое время в пустую. Такое чувство, что если побродить по бездушным улицам этого места, то с легкостью можно найти бар «Люпин». С легкостью можно окунуться во времена, когда рукам было холодно лишь тогда, когда Ода касался прохладного стакана с виски, или сталкивался с таким же холодным взглядом вечно серьезного Сакагучи. Он бы вновь что-то бубнил о своей нелегкой работе, о том как он промок, устал, и вообще заказчики в край осмелели и начинают на важных переговоров обсуждать личные сплетни. Анго, как и Ода, не пил никогда. А вот другая особа — Дазай Осаму, всегда превращал вечерние разговоры в сплошную попойку. Попойку, после которой на ногах стоять не мог, и приходилось тащить того на спине. — У тебя ужас, — Дазай пытался связывать слова в предложения, но получалось только нелепое бормотание, — ужас какая спина теплая. Можно я останусь здесь? — Ничего о сломанных позвоночниках не слышал? Ты тяжелый. — Я? — Осаму играл свое удивление как никто другой. Да, определенно, настолько плохо сыграть не сможет никто. — Да, конечно, я взрослый мужчина. Но не тяжелый, а… Этот… Крепкий. — Крепкая у тебя лишь петля на шее, дорогой мой. — Ух ты, Содочка, какое вос… Восхи… Бесподобное сравнение. Я поражен. — Ты пьян, а не поражен. Так что пожалуйста, помолчи, — Сакуноске чуть подбросил Осаму, дабы тот не упал с его спины, — мне сложно разгадывать твои пьяные шифры и тащить твою сильно крепкую тушу. Здесь солнце не было никогда, здесь всегда лил дождь или вообще шел снег. — Отпусти это всё, избавь себя от страданий. Я никогда не поверю, что тот самый Ода убивается из-за того, на что шел намеренно и решительно, — сказал Сакагучи, будто это очевидно. Хотя так и было. Нацуме попытался скрестить ноги, но столик был слишком низким. Нацуме в мгновение превратился в пушистого кота, и разлегся на стуле как ему только угодно. — Вот он умер, и ему прекрасно. Он убийца, как и ты. Но он умный убийца. Нацуме-сан ни о чем не жалеет, и его мир наполнен красками. Что тебя так гложет, Сакуноске? — Я не смог дописать книгу. За все время Анго ни разу не поднял глаза, но сейчас Сакагучи пытался просверлить взглядом закрытый темными волосами лоб Одасаку. — И не сможешь. Просто прими это, не пытайся что-то исправить. Поздно исправлять лишь тогда, когда твои руки в чужой крови а человек рядом не дышит. Вот что значит поздно, а пара сотен страниц и тысячи слов на белой бумаге — не поздно. Бар «Люпин» действительно был здесь. Всего в нескольких кварталах. Одинокая узкая улица. Одинокая бесцветная вывеска. Одиноко стоящая фигура в тени. Мужчина высокого роста, но не выше самого Одасаку, стоял неподвижно. Даже если тот человек что-то и говорил, дождь его перекрикивал. Но вот что странно. Его шаги, когда мужчина приближался все ближе и ближе, будто отдавались эхом в голове. Он совсем рядом. — Ты умер как герой, Ода. Человек в длинном бежевом плаще улыбался. Человек, что запомнился Одосаку с ног до головы в белых бинтах, сейчас их совершенно не носил. — Вот как противоречиво получается: вроде бы ты дал мне смысл жизни, но в то же время отнял его у меня. Каждый раз, приходя на твою могилу, я задавал вопрос «а почему ты, а не я?». Я нашел смысл в тех людях, что спасают и помогают. Спасибо тебе. — Осаму… — Как видишь, этот вопрос я задавать устал. Как и жить, собственно. Дверь в столь знакомый бар открылась рукой Осаму. — Я конечно прекрасно знаю твое отношение к алкоголю, но не мог бы ты сегодня сделать исключение? Моя очередь нести тебя на спине убитого, как никак, — надув губы заявил Дазай, и вступил на порог бара «Люпин». Одосаку не смог написать книгу, но он смог понять, кого он так долго ждал, вглядываясь в окна.