Рождественское чудо

Изуку и Кацуки родились под счастливой звездой: иначе нельзя объяснить, почему они десятки, а может и сотни раз выбирались из жадных до крови лап смерти. Да, их кости ломались бесчисленное множество раз, да, они не единожды просыпались из-за слишком яркого и холодного света больничных ламп, но их сердца до сих пор бьются– это главное. Киришима называет Гарри Поттера мальчиком, который выжил, что ж, они тогда– мальчики, которые дожили. Юноши не по локоть в собственной крови и боевых шрамах, а по самую шею– от этого ни Мидория, ни Бакуго не перестают любить свою работу. Они с детства мечтали однажды стать героями, они не могут заставить себя ни на секунду сожалеть о том, что именно эта мечта пустила в их душах корни. Кацуки и Изуку шли к её исполнению разными путями, вот только где-то, они и сами не поняли где, их дороги пересеклись, переплелись, превратились в две тропинки, бегущие рядом: может это произошло во время вступительных экзаменов, может во время драки на полигоне бета, а может ещё в средней школе. Теперь они сражаются и спасают людей бок о бок, их знают как чудо-дуэт. Конечно, во время патрулей и мелких происшествий они действуют по-отдельности, но во время крупных сражений Мидория всегда рядом с Бакуго, Бакуго рядом с Мидорией– своего рода константа в жизнях всех горожан Денвера. Эти герои, вероятнее, добровольно прыгнут в Тартар– друг другу умереть не позволят. Во всех интервью они говорят, что готовность прикрыть другому спину проистекает из желания оправдать надежды и молитвы мирных жителей: падение одного из символов мира абсолютно точно не вселит в них уверенность и спокойствие. Чего они не говорят– того, что сами не протянут друг без друга. Они не говорят, что являются друг для друга одновременно источником силы и самым уязвимым местом. Незачем об этом знать посторонним. Дуэт безусловно хочет видеть улыбки, расползающиеся по лицам спасённых, но они хотят их видеть, выходя с поля боя плечом к плечу, прямо как сейчас. На самом деле, только из-за страха и нежелания возлагать на себя и своего партнёра бремя хоть и косвенной, но всё же ответственности за смерти людей Кацуки принял звонок из агентства вечером двадцать пятого декабря, позволив ему разрушить все существующие планы на ночь. Бакуго хотел отвести Изуку в модный ресторан, а потом, стоя на площади у Администрации Денвера, предложить ему завладеть своими душой, телом и немного колючим сердцем– не то что бы Мидория не сделал это давным-давно, просто было бы неплохо узаконить это. Но вместо живой музыки в ушах стоит гул серен, вместо разноцветных огоньков, которые должны были плясать по их носам, скулам, щекам– алые мазки и саднящие ранки. Бакуго очень хочется взорвать лица назойливых журналистов, ну, или хотя бы послать их на хуй, потому что вопросы, повторяющиеся из раза в раз, и попытки найти что-нибудь провокационное в его словах доводят до точки кипения. Наверное, он вышел бы из себя, если бы на задворках сознания, затуманенного кипящей яростью, не плавала мысль о том, сколько этот импульсивный поступок доставит проблем агентству, если бы рука Изуку не сжимала его запястье. Крепкая хватка Мидории держит его здесь, помогает спуститься с пика. Вокруг продолжают суетиться парамедики, полицейские и простые зеваки. Бакуго хочет поскорее оказаться дома, принять тёплый душ и разделать праздничного гуся, но то и дело подходящие к ним, слезливо благодарящие люди не дают такой возможности. Кацуки не может заставить себя искренне улыбнуться, лучшее, что он может выдавить– слабая ухмылка: призраки прошлого "я" и усталость, ощущающаяся как тонна булыжников, дают о себе знать. Впрочем, ему и не нужно пытаться скрыть хмурость, осевшую на лице: Мидория отлично отвлекает внимание выражением чистого счастья и многоваттной улыбкой. Маленькая девочка, счастливая пара, женщина с младенцем– все подходят в основном к Деку( Бакуго они предпочитают просто кивнуть), который жмёт им руки, говорит однообразные ободряющие вещи и смотрит на них одновременно тепло и решительно, словно вселяя в горожан уверенность в том, что, если завтра снова что-то случится, он снова будет там и спасёт их. Кацуки никогда не понимал и навряд ли поймёт, как Изуку может держать марку в таких ситуациях. Возможно, отчасти сила Мидории заключается именно в умении быть моральной и физической опорой для всех в самые неприятные моменты. От этих мыслей в груди снова пузырится что-то тёплое, что-то, что со временем Кацуки научился идентифицировать как любовь. Искреннюю. Светлую. Такую, на какую, как он раньше думал, его сердце не способно. Внезапная волна нежности побуждает Бакуго запустить пальцы в изумрудные кудри. Он медленно прочёсывает спутанные локоны, иногда шкрябая ногтями кожу головы. Парень словно находится в трансе: глаза прикрыты, ладонь непрерывно повторяет одни и те же действия. –Каччан, ты так ещё сильнее запутаешь их!– весёлый голос Мидории и лёгкий толчок локтём в бок заставляют Бакуго сильнее насупиться и засунуть руки в карманы. Кацуки бурчит что-то себе под нос и смотрит в сторону, пытаясь скрыть малиновую пыль, в одно мгновение покрывшую его щёки и кончики ушей. Он всё ещё испытывает смущение, если его ловят на проявлении нежности– то, над чем Бакуго продолжает работать со своим терапевтом. Ему на подсознательном уровне страшно, что люди, знающие, какие мерзкие вещи он делал ранее, попросту не примут его мягкую сторону, не поверят в неё, не поверят в него. Страшно, что кто-то начнёт смеяться над тем, что он так старательно вытаскивал из скорлупы все эти годы. –Но ты знаешь, я совершенно не против– Изуку говорит медленно и тихо, будто ведёт диалог с перепуганным животным. Он с осторожностью берёт в свои руки ладонь, пахнущую жжёной карамелью, проводит по сбитым костяшкам пару раз и возвращает её в свои волосы– посмотри на меня, Каччан. Бакуго подчиняется: поворачивает голову и тонет. Тонет в этих глазах, до краёв наполненных неподдельным обожанием. Мидория из раза в раз развеевал его худшие страхи, из раза в раз доказывал, что Кацуки может не бояться стать предметом насмешек рядом с ним. Именно Мидория показал Кацуки, что значит любить и быть любимым. От осознания этого сердце Бакуго заходится в бешеном ритме и маленькая бархатная коробочка, лежащая на дне застёгнутого кармана ощущается в сто крат тяжелее. Он нервно сглатывает, заламывает свободную руку за спину и переступает с ноги на ногу, чтобы не упасть прямо здесь на одно колено: это было бы совсем не так, как он хотел. К счастью, чей-то сиплый голос заставляет его переключить внимание: – Здравствуйте, юные герои, и спасибо– хрипит старичок со скрюченной спиной– вы спасли меня, и я бы хотел вам отплатить за это. Бакуго и Мидория удивлённо переглядываются. Ни один из них не знает, чего ожидать– это пугает. Кацуки делает два небольших шага вперёд, оказываясь перед Изуку, его тело напрягается: он готов к худшему исходу. Старичок лишь вскидывает руки вверх и кидает на них блёкло-голубыми глазами почти отцовский взгляд, до боли напоминающий о Всемогущем. Посмотришь в такие глаза и остерегаться их обладателя становится крайне трудно. –Всё в порядке. Я не причиню вам вреда– заявляет человек, продолжая сжимать одной рукой книжку, буквы на корешке которой, кажется, давно стёрлись– Моя причуда заключается в том, что я могу из любой сказки достать любой волшебный предмет. Итак, позволите ли вы подарить вам ковёр-самолёт? Бакуго готов поставить всё своё состояние на то, что Изуку сейчас с силой закусывает губу, пытаясь не начать бормотать о том, какой удивительный квирк у человека перед ними. Если бы в какой-то момент директор агентства не сказал, что излишняя озабоченность чужими причудами портит имидж героя Деку, то Мидория бы ни за что не упустил шанс расспросить старика. Если говорить откровенно, то и сам Бакуго не отказался бы узнать чуть больше о силе этого человека: Кацуки не имел за всю свою жизнь дела с чем-то подобным. От мыслей о том, сколько всего можно было бы сделать, имея подобный квирк, по его лицу расползается дикая ухмылка. –Хорошо, дедудь, валяй– первым приходит в себя именно Бакуго. Он чувствует, как руки Изуку сжимают его зимний костюм на талии– привычка, которую они обнаружили совсем недавно: в моменты сильного волнения Деку неосознанно хватается за Кацуки. Уголки обветренных губ старика ползут вверх, собирая в крупные морщины обвисшую кожу. Лёгкое золотое свечение окутывает всё его маленькое хрупкое тело. Книжка сама собой открывается на нужной странице и буквально выплёвывает в сторону героев оранжево-зелёный ковёр. Бакуго ловит его только благодаря рефлексам, выработанным множеством тренировок. Кацуки на пробу проводит пятернёй по ворсу– мягко. Кажется, будто рука вязнет в облаке. Всё ощущается каким-то нереальным, сказочным до невозможности. Всё это приводит Изуку в восторг. Он снова чувствует себя ребёнком, верящим в русалок и кицунэ. Его сердце трепещет от ожидания чуда. –Захотите полетать– расстелите его на улице, сядьте и подумайте о самом счастливом моменте в жизни. Ковёр сам поймёт, куда ему лететь– сипит старик, приглаживая неопрятную бороду– ну, а мне пора. Счастливого Рождества, юные герои. Что ж, жизни Кацуки и Изуку всегда были наполнены событиями, в которые трудно поверить, но к такому они готовы не были. За пятнадцать минут до того, как все часы штата Колорадо пробьют двенадцать, они взмывают в небо. По началу страшно: страшно, что ковёр вдруг перестанет лететь, страшно от возможности рухнуть камнем с высоты небоскрёба. Они сидят, вжавшись друг в друга, как перепуганные мальчишки, которым в темноте комнаты мерещатся силуэты монстров. Кацуки слегка постукивает ногой по краю ковра: –Он затвердел– больше спрашивает, чем утверждает Бакуго и бьёт по тому же месту, но в несколько раз сильнее. Ковёр не меняет курс, не прогибается под армейским ботинком Кацуки. Мидория смотрит то на своего партнёра, то на ковёр до смешного округлившимися глазами. Он немного боязливо поглаживает их необычный самолёт, будто задабривая его перед чем-то. Изуку крепко хватается за руку Бакуго, делая шаг к самому краю,– тихая просьба о поддержке. Бакуго больше по привычке закатывает глаза на это, но встаёт и обнимает Изуку за плечи, прижимая к себе изо всех сил. Чувство за спиной твёрдого присутствия того, кому Мидория без задней мысли доверил бы жизнь, успокаивает его. Холодный ветер бьёт Изуку в лицо, заставляет жмуриться и пускать редкие слёзы, которые Кацуки заботливо стирает большими пальцами. Мидория на пробу расправляет, как крылья, руки, есть в этом что-то. Он чувствует себя моряком из детской сказки: тёмно-синее, почти чернильное небо напоминает море перед штормом. Они летят над верхушками высоток, над крышами двухэтажных жилых домов, под ними множество окошек и светящиеся тёплым жёлтым, и переливающиеся всеми цветами радуги из-за гирлянд. Тут и там разноцветные причудливые пятна– иллюминации зоопарка, Union Station и ботанического сада. На улицах почти нет людей, только изредка где-нибудь проходит одинокий человек, вжавший голову в шарф, пряча раскрасневшиеся щёки. Губы Кацуки растягиваются в озорной ухмылке. Он шепчет Мидории на ухо небольшое предупреждение, что заставляет Изуку свести брови к переносице, и делает пике. Под сумасшедшим для ковра-самолёта углом они летят вниз, адреналин, бьющий в голову, заставляет их громко кричать и вжиматься друг в друга сильнее. Кацуки не совсем понимает, как они удержались, но сейчас ему нет до этого дела: научная часть, если таковая имеется, может подождать. Ковёр не приземляется, он лишь жёсткой частью, как лопатой, подцепляет шапку гигантского сугроба и подкидывает его вверх. У Изуку снег в волосах, на плечах, бровях и ресницах, что заставляет его радужки в буквальном смысле сиять во всполохах городских фонарей, под которыми они пролетают. Он смеётся беззаботно и открыто, как обычно смеются дети: –Каччан, это было потрясающе! Полетели снова наверх? И они летят. Они снова наравне с могучими вершинами гор, проглядывающимися сквозь темноту. Воздух здесь более разреженный, поэтому дышать немного тяжело, но оно того стоит. Мидория тянет руку к звезде, которая кажется слишком близкой, которую, кажется, можно подцепить на кончик пальца и сдуть потом как пылинку. Бакуго ловит себя на мысли, что купленное им кольцо смотрелось бы очень красиво на руке Изуку. К чёрту ресторан, к чёрту весь этот официоз. Он неловко откашливается, отстраняясь от Мидории, оба ёжатся от потери тепла. –Итак, Изуку,– говорит Кацуки и Мидория инстинктивно напрягается от того, что он использует реальное имя,– Я не хочу толкать огромную пафосную речь, как это делают обычно статисты, ты и без этого знаешь, насколько важен для меня. Я, э-э-э,– Бакуго слегка заминается, пытаясь подобрать самые верные слова, – я просто не знаю, как выразить всё, что чувствую: простое "я люблю тебя" кажется недостаточным. Поэтому скажу прямо. Выходи за меня. Кацуки выпаливает последнюю часть и протягивает открытую коробочку, весь день ощущавшуюся тяжким грузом. Рубиновые глаза цепко хватают каждую эмоцию, мелькающую на удивительно выразительном лице Мидории. Страх, удивление, восторг и наконец осознание. Бакуго не боится ответа: он знает его заведомо. – Да, да, Каччан, конечно да, чёрт возьми! А теперь надень его на меня, пожалуйста! "Я слишком взволнован, у меня трясутся руки"– остаётся недосказанным. Кацуки, вероятно, улыбаясь сильнее, чем когда-либо, делает это. Простая серебряная полоса, инкрустированная изумрудом, скользит по безымянному пальцу. На свежие ранки Бакуго падают слёзы– щиплет немилосердно, но это сейчас мало волнует. Изуку тянет его на себя за ворот куртки. –Это всё, чтобы попадать в твою больничную палату без лишних вопросов, ботаник– шепчет Бакуго в губы будущего мужа. –Как скажешь, Каччан– Мидорию не задело замечание Кацуки. Он знает, что скрывается под этими словами. Они целуются нежно, почти целомудренно, они целуются, улыбаясь. Где-то позади взрывается фейерверк, освещая два силуэта парящих над городом– наступил новый день.