Зачем я

— Я звезда, ты звезда — нас приказано сжечь. Пальцы осторожно касаются щеки. Запоминая, желая запечатлить в отражении стеклянных зрачков. А руки предательски дрожат. Рваным, чересчур резким движением соскальзывают на футболку, хватаются и сжимают с яростью мягкую ткань. А он молчит. Все молчит и улыбается так тепло, как будто ничего не произошло. Словно, как и раньше, Вова поцелует его нежно, даже деликатно, они вместе пойдут стримить, развлекать публику ужимками этими двусмысленными и непрозрачными намеками. Улыбается Хесус так светло, так искреннне, так успокаивающе… Что сдохнуть хочется. Артерию себе перерезать, веревку затянуть на шее, утопиться — что угодно, только бы не видеть лицемерной заботы на родном лице, через секунду искажающегося в приступе боли. Не чувствовать руки его, невольно сжимающиеся на запястьях в немой мольбе о помощи. Которую Вова не может оказать. Вова психует невероятно. Хочется оттолкнуть его, уйти, умереть — только бы не видеть страданий и этой блядской улыбки, пронзающей и так истязанную душу. Тихо матерясь, он прижимает Хеса к себе, поглаживая по голове, а тот и не сопротивляется — смотрит только куда-то да посмеивается. Вова смеяться не может: у него взгляд от слез размыт. — Кто-то сдал и достал адреса наших встреч. Голос у Хесуса тихий, сиплый — почти шепот, но отчего-то до дрожи пробивающий и по-прежнему такой глубокий и приятный, что дыхание на миг останавливается. Дальше расслышать не получается, потому что шепот сбивается в неразборчивое бормотание. — Я здесь, — также шепчет Вова, боясь нарушить покой и умиротворение, в коем так счастливо пребывал Леша, все еще державшийся за его плечи. «Я знаю» звучит так тихо, что Вова даже сомневается, действительно ли ему не послышалось, но решает, что это неважно. — Потолки по глазам… — …И никто не найдет. Он не плачет, и это так чертовски раздражает Вову, потому что Вова тоже не хочет плакать, не хочет подводить Лешу. Чувствует внезапно, что футболка становится мокрой. Не выдерживает, резко обхватывает Хеса за щеки и приподнимает, глядя с тревогой в мокрые глаза. Видит, как тот стесняется, потерянный взгляд мечется, как растягивает неуместную улыбку на покрасневшем распухшем лице. — Прости. Вова пальцами в кожу впивается, не контролируя ни себя, ни свои действия. Осознает, что вновь делает что-то неправильно, и нежно ведет пальцем по щеке. Глаза напротив, кажется, лишь мутнеют. — Заткнись… — не договаривает, потому что ком в горле мешает, практически не дает вдохнуть. Лишь осуждающим взглядом смотрит, держась изо всех сил, чтобы не показать слабину. — Дурачок. И улыбается опять, только теперь уже слез не скрывает, а сам подвигается вперед и прижимается к шее, льнет, как умирающий котенок. — Зачем ты?.. — Зачем я?.. — повторяет Хесус так тихо и бессильно, что голос почти сливается с почти сникшим дыханием. Вова понимает: Он никогда не поймет зачем и за что.