personne n'aimera jamais un monstre

В поместье было тихо, по крайней мере сегодня. Вечером все позволяли себе немного расслабиться, отдохнуть от изматывающих матчей и забыть о распрях между двумя фракциями: охотников и выживших. Эзоп сидел в пыльной библиотеке в мягком уютном кресле за столом и перелистывал одну из старинных книг. Кажется, она была на французском. Французского бальзамировщик не знал, но это не мешало ему просто переворачивать странички в ожидании того, кто мог бы рассказать сюжет этой книги. И этот человек появился на пороге читального зала с подносом, на котором стоял небольшой фарфоровый чайник и две маленькие такие же фарфоровые чашки. — Bonne soirée, mon ami, выбрал уже что-нибудь? — Джозеф поставил поднос на стол прямо перед Эзопом и разлил чай в чашки. — Вот, — Карл указал на книжку. — «Les misérables», интересно, — Охотник слабо улыбнулся, — на французскую классику потянуло? — Не издевайся надо мной. Я просто... — Эзоп немного замялся. Если он произнесёт это сейчас, то признает, что ему всё-таки есть дело до фотографа и что ему приятна его компания. — Просто что? — Джозеф забрал книгу из рук Карла, сел на такое же кресло рядом и открыл её. — Просто почитай мне. Фотограф усмехнулся и принялся читать. Эзопа мало волновало, что он ничего не понимает. Ему просто было приятно слушать этот мягкий нежный голос, тихо произносящий странные французские слова. — En 1815, M. Charles-François-Bienvenu Myriel était évêque de Dinge... Бальзамировщик осторожно взял в руки чашку с горячим чаем с подноса, приспустил маску с лица на подбородок и немного отпил, затем прикрыл глаза и откинул голову на спинку кресла. Они часто так сидели холодными вечерами. Вдвоём в пыльной старой библиотеке, попивая чай и наслаждаясь компанией друг друга. Эзоп всегда засыпал, когда Джозеф читал ему. Дезольнье и сам был не против, ему нравилось, что Карл мог позволить себе настолько расслабиться в его компании, чтобы уснуть. Выживший жутко уставал после матчей, поэтому фотограф не будил его. Когда он замечал, что Эзоп уже спит, на его лице непроизвольно возникала мягкая улыбка. Он вкладывал закладку в книгу, оставлял её на столе, относил поднос с чашками обратно на кухню, а затем снова возвращался в библиотеку. Зачем? Чтобы оставить нежный поцелуй в лоб или в щеку своему любимому выжившему.

***

— Сегодня Джозеф совсем озверел, да? — Немного посмеиваясь произнёс Илай. Сова тихо ухнула в знак согласия. — Ты прав, на этом матче он и правда был довольно жесток, — Эзоп приложил руку к голове, будто она у него до сих пор болела. — Не понимаю, как ты можешь проводить с ним время. Он же охотник. Мы - выжившие. Мы не должны быть с ними в дружеских отношениях. — Мне просто хорошо, когда он рядом, вот и всё, — Бальзамировщик пожал плечами. — Знаешь, я понял, — Пророк поднёс руки к губам и шумно выдохнул, — Ты влюбился в охотника, в Джозефа! Эзоп нахмурил брови и густо покраснел, но хорошо, что за маской это было почти незаметно. Он соврёт, если скажет, что никогда не думал об этом. Да, его определённо привлекал фотограф, но признаться в этом он не мог даже себе. — Не неси чепуху, никто никогда не полюбит такого монстра, как он.

***

Причина, по которой Джозеф был сегодня таким злым и срывался на всех, заключалась в Илае Кларке. О, никто даже вообразить себе не может, как фотограф ненавидит этого заносчивого пророка, который без своей совы совершенно бесполезен. На сегодняшнем матче Дезольнье увидел издалека Эзопа у одной из машинок и решил подойти к нему, чтобы немного поболтать. Но подойдя чуть ближе, охотник заметил, что рядом с ним вертелся этот Илай. Непонятное горькое чувство овладело фотографом. Скорее всего, это была ревность. Да, сам Джозеф давно понял, что Карл ему небезразличен. Что с этим пока делать, тот правда не знал. Он яростно направился к фотоаппарату, сделал снимок и зашёл фотомир. Бить Эзопа очень не хотелось, но настроение было такое паршивое, что оба выживших, которые до этого любезно болтали у машинки, уже через несколько десятков секунд сидели на стульях. Ничего, у Эзопа гроб, он выберется. А вот Илай... Действие фотомира закончилось, и выжившие тут же получили удары. Смотреть на худое тело Эзопа, скорчившееся у земли, было больно. Но это ничего, зато отправить пророка в поместье теперь не составило труда. Этот матч выиграл Джозеф вчистую, возвращаясь в поместье злым и недовольным. Не хотелось никого видеть, ни с кем говорить. Хотелось просто уже вечером поскорее прийти в библиотеку, сесть рядом с бальзамировщиком, нежно шептать ему слова любви на французском, которые Эзоп всё равно не поймёт, но это даже к лучшему. Кажется, судьба сегодня распорядилась иначе. Потому что в коридоре, там за поворотом, кто-то разговаривал. Фотограф прислушался. Этот голос он не спутает ни с чьим. Это точно был Карл. — ...мне просто хорошо, когда он рядом, вот и всё... — Произнёс бальзамировщик. Интересно, о ком он? Охотник стал слушать дальше. Второй голос, правда менее знакомый, Дезольнье тоже узнал. Это был голос пророка. Необъяснимая ревность и ярость снова нахлынули на него, он сжал челюсти, желваки заиграли на скулах, а ладони сжались в кулаки. — Знаешь, я понял. Ты влюбился в охотника, в Джозефа! Последовала секундная пауза, будто Эзоп осторожно подбирал слова. И тяжело выдохнув, он всё же сказал. — Не неси чепуху, никто никогда не полюбит такого монстра, как он.

***

Этим вечером Эзоп всё так же пришёл в библиотеку. Ему было очень интересно поведение Джозефа сегодня, но поговорить с ним после матча ему так и не удалось, будто фотограф прятался от него. Он не пришёл и через полчаса. Тогда бальзамировщик забеспокоился. Подождав ещё тридцать минут, Карл всё-таки встал с кресла и направился в крыло охотников. Раньше он редко бывал здесь, выжившие почти никогда не заходили на территорию маньяков, так же как и они не заходили на территорию выживших. Но в тот момент плевать Эзоп хотел на все эти негласные правила. Встретившая его в коридоре Мичико в удивлении подняла брови, но ничего не сказала. Эзоп немного помялся и решился спросить. — Э-э... Привет, Мичик-ко. Ты случайно не подскажешь, в какой комнате живёт Джозеф? Девушка молча указала веером на одну из дверей, затем развернула его, прикрыла лицо и захихикала, что показалось Карлу довольно странным. Поблагодарив её, бальзамировщик направился к этой двери.

***

Джозеф сидел на кровати и обдумывал услышанное. Настроение было хуже некуда. Эзоп был чуть ли не единственным человеком в этом поместье, с которым фотографу было приятно общаться. Эзоп считал его монстром... От осознания этого факта хотелось кричать, рвать и метать. Но охотник лишь забрался на кровать с ногами и закрыл лицо ладонями. Внезапно в дверь постучали. — Хей, Джозеф, — Голос, который слышать хотелось сейчас меньше всего, — у тебя всё хорошо? Ты не пришёл в библиотеку, а ещё я не видел тебя после матча. Фотограф поднял голову и постарался сделать свой голос менее жалостливым: — Уходи, Эзоп. Но в конце интонация всё-таки сорвалась. Прямо на его имени. Сейчас оно звучало очень горько. — Я не понимаю, что происходит. Пожалуйста, выйди, я хочу тебя увидеть. — Уходи с территории охотников немедленно, тебя не должны здесь видеть, — В конце концов Дезольнье смог взять себя в руки, встал с кровати и подошёл к двери. Решение простое: открыть или оставить закрытой. — Но я уже встретил гейшу, она подсказала мне где ты живёшь. — Это не важно. В любом случае, я хочу, чтобы ты ушёл. Джозеф прислонился головой к двери и прикрыл глаза. Из коридора доносились удаляющиеся шаги.

***

Джозеф больше не приходил в библиотеку. Он больше не читал на французском, не объяснял непонятные сюжеты. Он, можно сказать, вообще исчез из жизни Эзопа. На совместных матчах, фотограф будто делал вид, что не замечает его, а когда это не удавалось, то старался посадить его на стул поскорее. Карл ужасно волновался и не понимал, что происходит. В какой момент их общению пришёл конец? Прошло уже две недели с их последнего разговора у комнаты охотника. Так больше продолжаться не могло. Выловив момент, когда Дезольнье спокойно направлялся в столовую на ужин, Карл схватил его за манжету рубашки. Фотограф не сразу понял, что случилось. Но увидев, кто его схватил, он поубавил пыл. Джозефу было страшно, ведь рано или поздно это должно было случиться: они должны были нормально поговорить. — Я скучаю, — Начал бальзамировщик. — Эзоп... — Джозеф попытался освободить руку из крепкой хватки. — Прошу, объясни, что происходит? Я начинаю сходить с ума, — Голос Карла звучал ужасно хрипло и нездорóво. Джозеф прикусил язык. — Не говори, что скучаешь по мне, когда это не так. Я - монстр, Эзоп, — фотограф горько усмехнулся и закрыл глаза, — Я охочусь на выживших и убиваю их, я причиняю людям боль. Вряд ли я когда нибудь смогу быть любимым кем-либо. Выживший был в замешательстве. Он никогда не видел охотника таким разбитым. — Прошу меня извинить, меня ждут на ужине, — Джозеф в привычной манере откланялся и продолжил свой путь. — Стой... — Сказал Эзоп, — я не... я не это имел в виду. Воспоминания о том дне всплывали в памяти бальзамировщика сейчас так ярко. Этот разговор с Илаем... Теперь Карл понимал намного больше. Это он оттолкнул от себя Джозефа. — Да? — Дезольнье развернулся к нему лицом, — А что же ты имел в виду? Ты ведь презираешь меня, не так ли? Я отвратителен тебе, признай это. — Джозеф, — Тихо прошептал Эзоп, стянул маску с лица и оставил маленький поцелуй в уголок губ фотографа. Это было последней вещью, которую мог бы ожидать охотник. Когда Эзоп отстранился, Дезольнье посмотрел в его глаза и, не увидев там насмешки, жадно притянул бальзамировщика обратно к своим губам. — Я не считаю тебя монстром... И ты уже и так любим... — Тссс, — Охотник приложил палец к его губам и снова притянул для поцелуя, — Je t’aime, Aesop, — шептал Джозеф в перерывах между поцелуями. В тот день Джозефу всё-таки пришлось пропустить ужин, ведь в его комнате сейчас сидел бальзамировщик, у которого губы мягче всех на свете. Который мог сводить с ума одним своим взглядом. Бальзамировщик, который любил фотографа. И это было взаимно.