Спасение

      Мэй ничего не понимала. Последнее, что отпечаталось в сознании, которое сейчас будто бы заволокло призрачной едкой дымкой, — запах трав в хижине дедушки Чонгана и легкий шелест кимоно, которое она сняла перед столь желанным сном. А теперь она будто бы оказалась в плотном коконе, который состоял из вязкой тьмы и страха.       Животного, ненормального. Ее страха. Так обычно чувствует себя маленький зверек, которого беспощадный хищник уже загнал в ловушку. Для которого все сливается в единую полосу, где в один момент пролетает тысяча картинок безвозвратно потерянной свободы и жизни, и вместе с тем это невероятное безумие заполнено только пустотой. Ибо точка невозврата в этот момент сливается с телом, проникает в душу и становится самим существованием, крепко цепляясь за скрученные внутренности цепкими лапами. Раздирающими до крови. До дрожи.       — М-мэй… М-мэй.       Тихий шепот, шуршащий вокруг, как стройный камыш, узнавший знакомый ветер. Хранивший в себе все следы неразборчивости и первых ошибок, в котором когда-то Мэй находила спасение от самых сокровенных страхов, который впитывал их в себя и оставлял где-то в глубине.       — Госпожа Сумико… — тоже шепчет Мэй, быстро облизывая тонкие и почему-то ледяные губы. И в тот же момент вместо удушающего безвременья перед глазами возникла она…       Ее лицо и большую часть некогда шикарных темных волос уже начали разъедать черви, конечности превратились в грязно-белые в лоскутах уже сгнившего погребального савана. От прекрасной госпожи, при взгляде на которую даже у самых распущенных и повидавших не одну женщину мужчин захватывало дыхание, не осталось ничего. Даже имени, которое теперь застыло на устах Мэй, превратившись лишь в немой и постыдный крик ужаса.       Глубоко вздохнув и попытавшись унять дрожь, Мэй вгляделась в пустые глазницы. Наверное, ей просто снится дурной сон. Кошмар, который захватил измотанное нутро после долгого путешествия обратно в клан. Только вот… Почему же тогда Мэй так отчетливо ощущала бешеное биение собственного сердца, когда призрак Сумико — ведь ничем другим это и быть не могло — сделал шаг к ней и вытянул тонкую руку, легко прикоснувшись к пальцам девушки.       Может, ей показлось, но в тот момент, когда трупное, зловонное дыхание покойницы опалило пульсирующую жилку на шее живой девушки, когда взгляд серых глаз встретился с пустыми и давно уже мертвыми, где-то за всей гнилью Мэй увидела родные черты. Той самой изящной и завораживающей каждого женщины. Показалось, что даже запахло лавандой.       — Это все из-за тебя, Мэй… — грустно вздохнула Сумико, нелепо открыв костяной рот. — Все из-за тебя… За тобой тянется кровавый след… Чико, Наоми… Они мертвы из-за тебя… И не говори, что не хотела, Мэй… Ты виновата-а-а… Т-ты-ы-ы!.. Из-за тебя-я-я!..       Последние слова Сумико превратились в хриплый вой, от которого у Мэй перехватило дыхание. От нее веяло смертью, уже наступившей и поджидавшей и дышащей сейчас прямо в лицо. Пространство вокруг будто налилось чем-то тяжелым. Сумико, видя ее смятение, усмехнулась пустым ртом, вызвав у гейши чувство медленно стекающего по ее горлу чего-то горького. Сглатываемых соленых капелек. Яда. Отравы, которая съедала Мэй уже будто бы тысячу лет.       — Простите меня… — тихо выдавила она в ожившую бездну собственного проклятия. — Простите меня… Все.       — Нет прощения… Нет прощения дочери лисицы, убегающей от своей судьбы… Нет!       Шипение покойницы удивительным, ненормальным эхом раскатилось по окружающему безмолвию. Видение уже рассеялось, оставив после себя только прогнившие кости и клочки погребального савана. Клочки ушедшей жизни, которая теперь пропиталась одиночеством и безразличием, превращающей Мэй в такую же тень былой майко. И рваный смех Сумико, мелькающие лица десятков изувеченных людей, которых девушка даже не знала, сливавшиеся в одну полосу уничтоженного покоя и страха, сейчас образовавшие у нее круговорот боли, сводили с ума.       Если бы Мэй могла, она бы закричала. Если бы могла, сейчас превратилась бы в лису и свернулась в клубок, и просто закрыла глаза. Но ее сковало, смех Сумико будто бы превратился в саму Мэй, забрался под кожу и отобрал собственную жизнь, сделав тенью, тщетно умолявшей это закончить. Ведь тени только и годятся на то, чтобы их… отбросить. Уничтожить. Убить с таким сладострастием, чтоб даже на том свете, даже в снах они не нашли успокоения.       Ведь они сами виноваты…

***

      Мэй будто подбросило вверх. Открыв глаза, она поняла, что все так же находится в доме дедушки Чонгана. Не было рядом ни мертвой наставницы, ни удушающего запаха гниения, ни безумного круговорота мертвецов. А боль…       Боль была.       Мэй поморщилась. Рука, на которой она когда-то обнаружила магическую метку, будто горела в огне. Легкое покалывание в кончиках тонких пальцев постепенно превращалось в настоящую агонию. С каждой секундой Мэй казалось, что вот он — пик этой боли, вот сейчас ее в последний раз пронзит этим адским огнем и все кончится. Кончится, как последствие кошмара, стоящего сейчас перед глазами и выбивающим чувство рельности. И правильности.       Невозможно было даже пошевелить пальцами: конечность будто бы налилась свинцом, превратилась в груз, от которого хотелось избавиться как можно скорее. Откинув со вспотевшего лба прилипшие пряди, Мэй встала и подошла к окну. Когда-то давно, когда еще маленькая майко чем-то порезалась, госпожа Сумико сказала, что тогда всегда надо обращаться к воде. Ведь земля Японии появилась от копья Великого Идзанаги, который закрепил единство природы и человека, соединил в единое целое, обязав беречь друг друга…       И опуская запястье в небольшую мисочку, заботливо предложенную дедушкой Чонганом для того, чтобы умыться, Мэй поняла, что саднит у нее не только метка… Она совершила ошибку, снова вспомнив о тепле покойной наставницы. Сейчас, когда она осталась без Араи, без Кадзу и даже екаев, которые в убежище неустанно наблюдали за ней и ронином, когда ничто не могло отвлечь от навязчивых мыслей и раздумий, ей впервые за долгое время захотелось… плакать.       Было стыдно. С самого детства Мэй внушали, что гейша должна быть холодной. Должна приносить один только восторг, ласкать и услаждать взор, завораживать так, чтобы мысли мужчин еще многие годы не отпускал изящно подбрасываемый веер и танец недоступной, но такой пленительной красавицы. Она — картина, искусство, которое всегда остается искусством, даже если внутри вместо этой радости тупая боль. Ведь золото, падая в грязь, не теряет своей ценности…       «Но что если грязи слишком много?..» — стыдливо пронеслось в голове, и Мэй зажмурилась. Она… Она виновата. Она принесла несчастье своей матери; наверное, тем изувеченным людям, которые на мгновение появились в ее кошмаре; втянула в свои проблемы целый клан… А сейчас не может совладать с собственными снами.       А можно ли это назвать сном?.. Мэй тоже не знала. За прошедшее время из-за охоты на они, путешествия к отцу в деревню и возвращения в клан все переживания как-то были оттеснены на второй план. Но стоило всем делам хотя бы на минуту отступить, а ей просто остаться в прежде желанном одиночестве и спокойствии — то, что скопилось внутри и собралось в огромный снежный ком, лавиной рухнуло ей на плечи.       А боль в руке тем временем не утихала. Вода лишь немного притупляла эту пытку, но ощущение пламени внутри конечности медленно ползло по предплечью. Будто Сумико, коснувшись лишь кончиков пальцев, передала ей эту гниль. Дала понять, что, как бы Мэй ни старалась, куда бы ни пыталась уйти или убежать, кровавый след из поломанных жизней будет следовать за ней. И с каждым разом их будет все больше, ибо кицунэ приносят лишь несчастья, это знают все… Чтобы они ни делали, как бы они ни старались, им не найти покоя. Их сила — их проклятие. Их безумие, в котором они когда-то захлебнутся с головой и утонут.       Мэй не хотела. Мэй ненавидела себя. Она — причина несчастий, сама того не зная, оборвала жизни многих людей, подтвердила извечную истину и загнала себя в клетку, из которой выбраться было просто невозможно. Остается только высунуть мокрый от слез нос между ее стальными прутьями и печально наблюдать за тем, как перед ней мелькает вереница разрушенного спокойствия, пораженная меткой рыжей лисицы…       Мэй глубоко вздохнула. Когда она вчера вернулась в клан, радость от встречи знакомых лиц и, казалось, долгожданный недолгий отдых быстро пробудили в ней настойчивую сонливость. Поэтому спать она отправилась почти сразу, да и уснула как никогда быстро. Знала бы, что случится, как сильно ее подкосит первый сон за последнее время — наверняка отказалась бы от пленительной мягкости широкой постели.       Сейчас на улице уже светало. Солнце только-только поднималось из-за окружающих деревню горных вершин, лениво дотягиваясь своими лучами до крыш домов. Из приоткрытого окна тянуло ненавязчивым ветерком, и Мэй, стоявшая босиком в тонком шелковом нагадзюбане, уже начала подмерзать. Тем временем рука уже превратилась в одну сплошную боль, из-за которой в глазах предательски защипало. Мэй даже не могла понять, вызвано ли это щипание внезапно навалившимся ощущением или на самом деле сейчас горит ее душа…       И как бы Мэй ни хотелось в этом признаваться, нытье символа, в котором заключалась ее магия, ее пугало. Что если мертвецы из таинственного кошмара на самом деле все это время были где-то рядом? Что если почувствовав прикосновение того, чего она боялась выпустить из самых дальних углов своего естества, все-таки просочилось наружу и уже в реальности ее уничтожает? Что если слова Такао о том, что магия есть дар и проклятие одновременно, а за оба ее свойства приходится платить, настигли ее прямо сейчас?..       Мысли роились, будто пчелы в улье, и сейчас выудить из этого сумбура что-то стоящее было как никогда важно. Мэй помнила слова дзенина о том, что есть магия и как приходится за нее платить. Но он не говорил о том, что магия кицунэ в какой-то момент может так просто оборачиваться против них самих. Магия — земля, ведь ее количество всегда неизменно. Магия — вода, ибо пронизывает весь мир тонкими струнами-капельками, соединяя даже Токе, но Куни и Еми, но Куни… Магия — воздух, ведь она свободна, как бы ни был скован ее владелец… Но магия — огонь. И не может ли он уничтожить саму Мэй?       «Что если я слишком часто пользовалась магией? Что если из-за моей… неопытности, она превратилась в разрушающую меня силу? Что если… я слишком слаба, чтобы ей владеть?..» И таких «что если» сейчас было слишком много. Впервые за долгое время, столкнувшись с собственными слабостями, Мэй начала сомневаться. Вдруг она прямо сейчас теряет способность колдовать? А если внутри нее сейчас что-то происходит, то пытаться сделать что-то в доме дедушки Чонгана, где находятся еще люди, будет крайне неразумно. Она уже натворила достаточно дел, чтобы рисковать еще и здесь…       Быстро собравшись, Мэй тихонько выскользнула на улицу. Медленно бродя по широким улицам деревни и рассматривая парящие в воздухе, но уже совсем тускло горящие огоньки, девушка была вынуждена признать. В первую очередь ею руководило не простое желание убедиться в том, что ее же сила внезапно обернулась против нее. Запах. И смех. Они каким-то образом просочились в эту жизнь, преодолев грань сна и реальности, поселились в стенах уютной комнаты, превратив ее в ту самую клетку для маленькой, неопытной лисицы. Оставили свой след и на этом месте, на месте, где побывала Мэй.       И наверное, тут сыграл банальный инстинкт — убежать как можно дальше из давящих стен закрытого помещения, пока есть возможность. Выбраться из него, выкинуть из головы слова сгнившей покойницы и просто… просто бесцельно идти куда-то вперед, сливаясь воедино с физической болью и другой. Тупой и непонятной, которая исходит будто бы изнутри…       Иногда Мэй так хотелось представить, даже просто подумать, что все это происходит не с ней. Что она, как все другие майко, спокойно прошла обряд, стала гейшей и продолжила жить спокойной, размеренной жизнью. Но сегодня правда как никогда остро резала по глазам. Мэй — убийца, пусть и поневоле, пусть и с достаточно чистыми руками, но она приносит только проблемы живым людям, превращая их в мертвых.       Мертвые в могилах… А живые — безумны, ибо их тянет туда же.       Да. Мэй признавала поражение. Наверное, рано или поздно это должно было случиться, но именно в тот момент, когда на горизонте замаячили очертания ключей к разгадкам всех окружающих тайн, именно тогда вместо прежнего огня девушку наполнило разочарование. Было противно от самой себя, но слова Сумико буквально пропитали все ее естество. Недостойная. Виноватая.       Убийца.       Сама того не заметив, Мэй оказалась у маленького мостика, который соединял дом дзенина с площадкой для тренировок — она почти прошла всю деревню синоби. К своему удивлению, на мосту девушка увидела самого Такао — в привычном темно-серебряном кимоно, с такой же, как всегда, горделивой, величественной осанкой. Руки дзенина были заведены за спину, а сам он задумчиво смотрел на водную гладь.       «Возможно, он мог бы мне помочь…» — отчего-то подумала девушка, но холодный голос разума сразу ее одернул. Невежливо было отвлекать главу клана от размышлений. Проблемы Мэй наверняка вызваны ее неосмотрительностью и слабоволием, а она, поддавшись эмоциям, уже накрутила себя. Рука — всего лишь остаточное после ночного видения. И вообще, уже пора было возвращаться в дом, а не бесцельно ходить по деревне, размышляя в пустоту.       Ведь то, что сделано, — не исправить…       Но только Мэй сделала шаг назад, под ногами дрогнул какой-то камень, и устреннюю тишину разрезал предательский звук. Довольно глупо подумала, что у нее еще есть возможность уйти, — ведь Такао мог так погрузиться в размышления, что ее присутствие так и осталось незамеченным, — но в этот момент ее окликнул холодный и несколько удивленный голос дзенина:        — Мэй? Неожиданно…       Чувствуя, как внутри все переворачивается, а щеки заливает стыдливая краска, Мэй повернулась, заранее склонив голову в почтительном поклоне.        — Здравствуй… — присев, кивнула она. — Я помешала?       Такао внимательно прошелся по ней взгядом, потом снова обратил взор к едва колыхаемой ветром воде. Может, Мэй показалось, но в этот момент у дзенина как-то странно дернулось плечо, будто… он хотел еще раз к ней обернуться.        — Я тебя почувствовал, — коротко известил ее Такао, делая приглашающий жест. — Честно сказать, сам собирался к тебе сегодня зайти. Вчера Чонган сказал, что ты выглядела уставшей и сразу ушла в спальню. Я решил тебя не беспокоить.       Не зная, как реагировать на такие слова, Мэй несмело сделала шаг к мостику. В конце концов, уходить сейчас и как-то отнекиваться было бы глупо. Такао сам хотел что-то обсудить, — судя по всему, что-то важное, — раз решил не откладывать это прямо в день ее возвращения в клан.        — Я приношу свои извинения, если доставила неудобства вашему клану. Видимо, ты хотел обсудить мой… заказ?        — Не совсем, — Такао слегка качнул головой. — Хотел обсудить свои условия. Клан идет на большие риски, помогая тебе. Ты не глупая, понимаешь… — Тут он остановился и посмотрел на Мэй так, будто ожидал ответа.        — Понимаю, — кивнула она. — Вы можете потерять нужных людей. Может пострадать ваша тайна. Мои условия не очень-то и выгодны для вас.        — Верно. — Краешек губ колдуна слегка дрогнул, будто Мэй только что сказала что-то забавное. — А ты? Ты ничего не можешь… потерять?       Наверное, Мэй не смогла сдержать удивления и даже раздражения, потому что Такао слегка приподнял бровь. Дзенин всегда умел ставить ее в неловкое положение. Не такой прямой, как Масамунэ, не такой простой, как Кадзу. Сложный. Хитрый, играющий только по своим правилам, осознающий собственное превосходство. Умный. Опасный настолько, что даже холодная улыбка бледных губ кажется Мэй ее саваном. Еще одним видом проклятия. Личным.        — Я уже достаточно многое потеряла… — тихо выдохнула она, подумав, что в этот день рябь на воде как никогда притягательна, а холодный воздух лучше обычного наполняет легкие. — Думаю, что в таком случае у меня просто не останется выбора, нам с Араи вдвоем будет гораздо труднее. Гораздо.       В этот раз дзенин отреагировал на ее слова очень долгим молчанием. Сбоку Мэй видела, как он нахмурился, как и без того тонкие, почти белые губы превратились в единую линию.        — Ты знаешь, что действия дзенина всегда направлены на благо его клана. Я помогаю тебе не по доброте душевной, а за оговоренную плату. И в вашей затее с… Масамунэ я не уверен, — сказал Такао, опершись руками на перила моста. Мэй же с некоторой горестью, даже горечью отметила свежие бинты на его руках.        — Я понимаю, что хочешь сказать…        — Нет, боюсь, не совсем, — твердо осадил ее дзенин, и в этот момент руку Мэй так обожгло, что она не смогла сдержать сдавленного крика.        — Прошу… прошу прощения, — повторила она, тяжело отдышавшись. Как же глупо, неловко… Не вовремя!.. Наверняка в глазах Такао она сейчас выглядела невероятно жалко.        — Почему ты вышла на улицу? — вдруг спросил Такао, будто забыв о том, что мгновение назад они говорили совершенно о другом. — Еще слишком рано для утренних прогулок. Для твоих, — поправил себя он, очевидно заметив непонимание на лице Мэй, которая в это время, словно веря в то, что это поможет, спрятала руку поглубже в широкий рукав кимоно.        — Чонган говорил о твоей усталости. Твоя магия тоже чувствуется по-другому, Мэй. — Тут она вздрогнула. Такао редко обращался к ней по имени, и каждый раз это «Мэй» действовало так одурманивающе и… приятно, что внутри собирался непонятный и никогда не испытываемый ранее тугой комок. И сейчас оно вдруг показалось как никогда нужным…        — Что случилось? Ты не уверена сама в себе? Не поздно ли? Я не могу дать тебе времени, если оно тебе нужно. Клан будет сотрудничать с заказчиком, который может выполнить его условия.       Мэй подняла голову. Близко… Очень близко. Так, что даже дыхание участилось. Странно, но достаточно грубые слова дзенина отдались в ней сейчас как правда, которую надо было просто принять.        — Любое умышленное утаивание информации клан примет как оскорбление… — сощурившись, продолжил Такао. — И я тоже.       Так просто… Наверное, сейчас он впервые говорил с ней не туманными изречениями, а… вот так. Мэй вздохнула. Если отбросить все страхи, сомнения, мертвые тела, преследовавшие ее везде, где бы она ни появлялась, и еще множество предполагаемых смертей, то рассказать все сейчас было верным решением. Из-за нее рискуют другие люди, и скрывать собственную неуверенность, тем более от человека, который учил ее всегда принимать обстоятельства, было глупо. В конце концов, все то, что произойдет сейчас на этом мосту, точно навсегда тут останется, ведь это… Такао.        — Я видела сон. Но он был таким… реальным, — вздохнув, начала она. — Со мной говорила моя мертвая наставница. И там были еще люди, тоже мертвые. Призрак госпожи Сумико коснулся моей руки, и теперь я чувствую боль. Она будто… отравляет, ползет вверх. Вот сюда… — совсем тихо заключила Мэй, приложив пока еще здоровую руку в районе сердца. — Будто собиралась там все это время, а сейчас… выбралась наружу. Я боюсь, что моя магия может снова принести несчастья. И не только… мне       Дзенин слушал внимательно. Когда Мэй закончила, по привычке наклонил голову вбок. Тонкая прядь серебряных волос выбилась из общей прически и скользнула ему на щеку. Поймав себя на мысли, что достаточно неприлично рассматривает стоящего рядом мужчину, Мэй поспешила спрятать взгляд. В который раз…        — Я ожидал подобного, — спустя некоторое время тяжелого молчания изрек он. — И ты сейчас наверняка думаешь о том, что магия — это твое бремя. Но ты забываешь одну важную вещь, Мэй. Не ты ее выбирала. Магия выбрала тебя, она течет в твоих венах. Ты с ней родилась. Она и есть ты.        — Это все так сложно… — протянула Мэй, подумав, что уже поздно поворачивать назад. Она сама сейчас перешагнула эту точку невозврата, сама доверила этому человеку то, что гложет ее вот уже месяцы. И отступать в данном случае уже просто невозможно. — Ее слишком долго… не было. Я не помню никаких ее признаков и проявлений. А когда все это… это началось, — она обвела взглядом маленькие дома вокруг. — Она начала приносить только беды. Я стала причиной смерти дорогих мне людей, я теперь угрожаю даже самой себе. А я этого не хочу…        — Никто не хочет, — Такао усмехнулся и вдруг мягко высвободил ее ладонь из-под рукава кимоно. — Ты позволишь?        — Д-да… — несмело ответила Мэй, почувствовав, как внезапно пересохли ее губы.       Такао, не спуская с Мэй взгляда пронзительных серых глаз, аккуратно разогнул каждый ее палец и провел от среднего к запястью идельно ровную линию, что-то при этом шепнув себе под нос. Мгновение — и Мэй вдруг даже с некоторым ужасом осознала, что боль… прошла. Легкий шепот колдуна как будто пробежался по венам и выбросил ее из кицунэ. Раз — и вместо сводящей с ума пытки по руке заструилось приятное тепло, словно туда проник шаловливый теплый ветер. Будто и не было изнурительного часа и мыслей. Будто все… хорошо.        — Что ты сделал? — немедленно спросила она. Удивление от внезапного исцеления было столь сильно, что гейша даже забыла о правилах приличия.        — Думаю, помог тебе, Мэй, — дзенин коротко улыбнулся, как будто только что совершил что-то обычное. Он еще раз провел по той невидимой линии, однако на этот раз молча и все с той же полуулыбкой. — Ты доверяешь клану — значит, доверяешь мне. А я это ценю… Хочу, чтоб ты поняла. Магия — это сила. Сила разрушающая и опасная, это верно. Но только от тебя зависит, сможешь ли ты ей противостоять или нет. Не бойся просить помощи. Не бойся искать спасения от своих страхов, иначе рано или поздно они станут твоим естеством, как уже случилось. Ты все еще противишься своей магии, а она — не игрушка, Мэй. Она негодует. И успокаивать ее ты должна научиться сама, чужая в другой раз может и не помочь. Прими то, что изменить ты не сможешь, иначе просто упадешь в пропасть самых сокровенных своих ужасов. Береги свою магию от своих слабостей. И себя. Это — твое спасение. А уж принимать его или нет — решение тоже только за тобой       Он все еще держал ее за руку. Они все еще стояли на этом мосту. Вдвоем. Неожиданно Мэй захлестнуло чувство неимоверной тоски. Время, казалось, сейчас играло против них, каждая секунда говорила о том, что сейчас мгновение ее личного покоя закончится. Он — человек, который завладел ее мыслями не хуже самого изощренного яда, который медленно убивает ничего не подозревающую жертву. И при этом ей так сладко, что она сама бросается навстречу собственной смерти…       Мэй даже и сама не поняла, в какой момент осмелилась легко приподняться на цыпочки и невероятно уверенно коснуться своими губами его губ. Одурманивающее наваждение было сильнее, и на этот раз ей совершенно не хотелось ему сопротивляться. Нежно, бережно, несколько неумело — главное, что Такао тоже наклонился к ней, так же не выпуская из забинтованной руки маленькую и уже совершенно здоровую ладошку.       Он давал ей привыкнуть к своим губам, потом к осторожным касаниям языка. Такой легкий и невесомый поцелуй, что действительно казался чем-то невозможным и нереальным, тем, за что совсем скоро Мэй придется расплатиться. Но не пожалеть. Потому что даже сейчас, когда она забылась, потерялась в столь нежданной, но желанной ласке, она чувствовала, что об этом не пожалеет никогда, ибо это и есть ее спасение. Эти слова, эти волосы, губы… Он сам.       Пальцы не слушались, они хотели все новых и новых прикосновений. Мэй казалось, что прямо здесь и сейчас она потеряет рассудок, и, останавливаясь, она еле слышно шептала «прости»…        — Мне пора… — смело посмотрев ему в глаза, сказала девушка, понимая, что теперь ей совершенно не хочется отводить взгляд. — Или… ты все же хочешь обсудить дело?        — А хочешь ли ты это сейчас обсуждать? — встречно и гораздо мягче, чем обычно, спросил Такао, отпуская ее руку. — Я зайду чуть позже, думаю, сейчас не время…       Мэй в ответ коротко улыбнулась, привычно поклонилась и поспешила обратно. Кто бы мог подумать, что ужасный кошмар и боль подарят ей такое, от чего сейчас так сладостно ныло сердце… Подарят надежду и снимут все муки одним лишь легким движением, открыв глаза на происходящее и просто дав понять, кто она на самом деле... Кто бы мог подумать…