Птичка и Чудовище.

      Питер не чувствует любви. Ни к кому. Совсем. Он запер её в клетке, отделил от себя, как свою тень, и зажил счастливо. Ну, насколько его положение вообще это позволяло. А для него его положение — счастье, настоящее такое, вот, прямо в руках. Вэнди Дарлинг одним своим сущестовованием умудряется напоминать что это за чувство такое, вселять смуту в сердца потерянных мальчиков, а Пэн ей подобного не позволит, о, нет. Он запирает птичку в клетке и для верности метода кидает в живую игрушку камнями каждый день, рвёт на части, до синтепона, до начинающих за эти годы гнить ниточек, зашивает и запирает снова. А птичка-Вэнди не останавливается, продолжает смотреть на него своим уверенным, ненавидящем и наполенным любовью (только вот не к нему. конечно, Вэнди.) взглядом.       Вэнди помнит милые мамины сказки, хотя воспоминания с каждым днём (а сколько проходит там?) отцветают, блекнут, рвутся. Она помнит «Красавицу и Монстр», что читала ей мама. Это сказка? Быль? Нравоучение для юных леди? А кого уже волнует? Тогда девочка восхищалась Белль, сумевшей увидеть в монстре человека, она верила, мол, вот она — любовь. Искренняя и честная. Способная изменить, преобразить. Отец скептично сказал что-то про стокгольмский синдром и посоветовал бедняге-героине бежать, а не отдавать себя в жертву. Вэнди этого совета не понимала и свято, с детским отчаянием верила, что в каждом монстре есть что-то доброе, способное нести счастье. А потом, ну, знаете, — Нэверлэнд.

***

      Вэнди подозрительно долго говорит с Феликсом, и Питеру это не нравится. Ужель у птички голосок прорезался? Слишком певчая для воли. Слишком громкая для клетки. Пэн долго выпытывает (во всех смыслах) у Дарлинг что ей надо было, но та упорно молчит и царапает руки, надеясь не сорваться. Нельзя молить короля Нэверлэнда позволить ей хоть на пять минут побыть с братьями. Нельзя показывать слёз, страха. Только ненависть. Иначе ей не выжить — шипы не только метафорично вонзятся сердце, но и вполне реально заставят перестать дышать. На какое-то время. Птичке можно подрезать крылья, но не отрезать. Слишком просто.        Питер злится, бьёт, доводит до потери дыхания и пульса, а потом целует. Резко. Никаких предпосылок. Вэнди впервые страшно настолько, она брыкается, в горле застывает крик, но его (как и всё остальное немногое, что вообще здесь её) забрал Пэн. Первый поцелуй. Не с привкусом чая, ягод в тёплой гостиной под неловкие улыбки и смех. Нет. Только клетка, колючки в волосах, царапины и синяки по всему телу, а вместо смеха — не успевший вырваться вопль. Питер отстраняется. У него в глазах — злоба и непонимание. У неё — ненависть и обида. Кого обманывает. В её сердце, так быстро бегущем, словно кролик на чаепитие, теплится и бьётся любовь. Не светлая и чистая, нет. Извращённая, искажённая Нэверлэндом. Пэн чувствует. Смеётся. Вэнди плюёт в его лицо. Получает пощёчину и падает на пол клетки. — Это был…интересный вечер, птичка. Уходит. Сам сметён не меньше произошедшим. птичка-птичка-Птичка… Тц. Может, теперь у него есть что-то поинтереснее ломки игрушек.

***

      Вэнди сравнивала себя с Рапунцель: ей просто нужно пересидеть здесь, перестрадать, а потом появится принц и спасет её под пение птиц, аплодисменты и романтично-розовый закат сердцем-валентинкой. Вот только Вэнди — не принцесса, у неё крылья вырваны без подготовки и лежат гниют возле крыльев Динь-Динь. Этот остров вырывает крылья фей, заставляет мальчиков играть в счастливых днём и плакать в ночи. У Феликса от Пэна — шрам на всё лицо. У Вэнди — на сердце.       За ней больше не гоняются на безумной охоте за жар-птицей. Её ноги почти не болят от кровавых мозолей и бега по острым камням босиком. Её волосы уже не так спутаны когтями-руками русалок (чудовищ). У Дарлинг даже появляется украшение — странный, пылающий (от него и правда остаются небольшие ожоги на нежной коже возле ключиц) камень в форме змеи. Поводок. Ошейник.       Вэнди больше не ждёт принца. Но это не значит, что она всё ещё верит в превращения чудовища в доброго героя, прекрасного принца с чистым сердцем. Она больше не боится давать поцелуи Пэну — она сама их у него берёт. Потерянные мальчики, так старательно ищущие внутри любовь вопреки всему, больше не ощущают её, Вэнди, почти материнскую, сестринскую любовь, которую так вымсмеивали. Они сами теперь источают тот страх, что она когда-то, закрывая лицо от камней. Питер смеётся. Так громко, так безумно, что и Тени содрогнулись бы.       Вэнди больше не пытается приручить Чудовище. Больше не убегает от него из запретного крыла. Теперь она — Птичка в золотой клетке. Чудовище. И больше взращённую Нэверлэндом и лично Питером тьму она не будет держать, скрывать, прятать. Теперь ей нечего искать в прошлом. Никаких братьев и невинных взглядов. Только настоящие. Обжигающий кулон и холодящие поцелуи её короля. Только будущее. Сердце Истинно Верующего и бессмертная, опьяняющая власть.       Стокгольмский синдром? Оставьте эти термины скучным взрослым. У Вэнди Дарлинг и Питера Пэна своя любовь. Извращённая и больная. С шипами и заглушёнными криками. Живая. Пока.