Soul

— Паш, ты специально это делаешь? — спросил Никита, откладывая в сторону кухонный нож и пытаясь отцепить от себя чужие руки, в самый неподходящий момент перехватившие его поперек груди. — Что? — Паша все-таки отошёл на шаг назад, решив еще больше не нервировать парня, который и так последние дни был весь на взводе. — Мешаешь мне постоянно, — убедившись, что он него действительно отстали, Никита продолжил свое занятие, но получалось уже не так аккуратно, как до прихода Паши. — Я… — Ты вечно лезешь ко мне, когда я занят, — руки стали мелко подрагивать, то ли от перенапряжения, то ли от того, что он решился все-таки поговорить об этом, и нож со звоном упал на столешницу. — Меня это раздражает. — Прости? — продолжил Паша, совершенно не понимая, как вести себя дальше. — У тебя что-то случилось? Просто раньше вроде все было нормально… — Просто раньше я не решался говорить об этом, — перебил он, устало потирая переносицу.       Маска без надобности валялась где-то в… Да непонятно где, честно говоря. Никита уже привык жить без нее. Не носил ее ни дома, ни на улице, потому что смысла в этом уже никакого не было. Что в маске, что без нее, он в любом случае привлекал к себе внимание окружающих, так что уж лучше пусть все видят, что скрывалось под ней на самом деле. — Ладно, нет, — передумал Никита, уже не уверенный в том, что стоит вообще поднимать эту тему. — Зря я это начал, давай не будем, — и уже собирался уйти, как на полпути его схватили за руку, осторожно потянув назад. — Прости, — сразу же проговорил Паша, отпуская чужое запястье.       Он еще не совсем понял, в чем причина столь резкой смены настроения парня и почему он так остро отреагировал на простые объятия, но решил пока лишних движений не делать, чтобы не испортить все еще больше. — Давай поговорим, — серьезно продолжил Паша. — В нормальных отношениях вроде принято решать проблемы вместе. — А у нас они ненормальные? — спросил Никита, оперевшись бедрами о столешницу. — Ну, я бы сказал нестандартные, — пояснил Паша, — Даже не в том плане, что мы оба парни, а в том, что мы… Ну ты понял. — Понял, понял, — устало вздохнул парень, понимая, что будет не легко. — Паш, я просто не привык выражать свои чувства словами, ты же знаешь это, — продолжил он, надеясь, что удастся всего избежать. — Да, но без этого ничего не получится. Если мы не решим это сейчас, то недопонимание только усилится, — начал Паша, пробегая взглядом по чужому задумчивому лицу. — Знаешь, я не хочу, чтобы из-за этого мы в какой-нибудь момент просто напросто разошлись, — подходя ближе, продолжил он. — Слишком много всего было пройдено вместе и я не готов рушить это нашим отказом решать появившиеся проблемы, — осторожно прикоснувшись к чужой руке, он взял ее в свою, боясь почувствовать сопротивление, которого все-таки не последовало, и переплел пальцы. — Я не хочу этого, потому что люблю тебя и знаю, что ты меня тоже, — Паша поймал чужой, полный непонимания взгляд и замер. — Возможно, я действительно не замечал, что что-то делаю не так, но раз сейчас это всплыло, то нет смысла оставлять все как есть. Поэтому давай поговорим. — Я… — Никита подобных откровений сегодня не планировал и совершенно не был к ним готов, поэтому опустил взгляд в пол, потому что так было проще. Можно было представить, что никого рядом нет и все это — разговор с самим собой, если бы не тепло чужого тела, стоящего слишком близко и Пашина рука, мягко сжимающая ладонь. — Мне кажется, что мы слишком рано съехались, — продолжил он, не найдя в себе сил поднять голову. — Я наверное ещё не готов к… семейной жизни. Мне некомфортно. — Ну не все же сразу, — отозвался Паша. — Прошла всего неделя. Мне тоже все еще непривычно засыпать и просыпаться с кем-то на одной кровати, непривычно проводить с кем-то сколько времени вместе, непривычно приходить домой, зная, что меня там ждут. Но потом, я уверен, мы привыкнем и все будет хорошо, — второй рукой он поднял голову парня за подбородок, обращая на себя внимание. — Нужно просто немножко подождать. — Может ты и прав. У меня и отношений то не было, мне сравнивать даже не с чем, — подобные разговоры вызывали у Никиты только не присущее ему смущение, с которым он не знал как бороться, кроме как снова отвести взгляд в сторону. — Так и у меня тоже, — улыбнулся Паша, делая ещё один небольшой шаг вперед. — А что до прикосновений… Может, мне просто спрашивать разрешения? — В смысле? — Перед тем как что-то сделать я буду спрашивать у тебя. Например, сейчас я хочу тебя поцеловать. Можно? — на что Никита лишь недоуменно открыл и закрыл рот, не зная что сказать. — Это да? — послышалось совсем рядом. — Да, — успел лишь ответить парень, чувствуя прикосновение чужих губ, целующих с необыкновенной осторожностью и нежностью, будто в первый раз, когда они оба, еще неопытные и напуганные собственными чувствами, по крупицам стали выстраивать свои отношения, не зная даже, что может ждать их на следующий день.       Руки скользнули за спину, прижимая ближе, а Никита не знал, куда деть свои. Снова растерялся, словно мальчишка. И это пугало, а Пашу, наоборот, раззадорило ещё больше, от чего он еле заметно улыбнулся в поцелуй, продолжая гладить чужую спину. Никита хотел уже было отпрянуть, понимая, что все началось как-то не так, как хотелось бы, но его удержали на месте, заставив открыть рот шире, чтобы скользнуть языком по зубам.       Никита застыл, не пытаясь ни вырваться из объятий, ни ответить на поцелуй, совершенно потерявшись. — Ну ты чего? — тихо спросил Паша, почувствовав чужое напряжение и отстранившись. — Не знаю, — сжимая пальцами гладкую пластмассовую поверхность столешницы, ответил парень. — Я сделал что-то не так? — Нет, просто… — не найдя подходящих слов, он сам прижался к Пашиным губам, проходясь по ним языком. Но все его попытки перехватить инициативу были сразу же пресечены еще более тесным прижатием в кухонному гарнитуру, который он обтер собой уже полностью.       Никита нервно выдохнул, отчетливо ощущая горячие руки, скользнувшие под футболку, задирая ее. Внутри все скрутилось от осознания какой-то собственной беспомощности и уязвимости. И Никита ещё сам не понял, нравится ему это или нет, но возбуждение, яркими волнами раскатывающееся по всему телу, говорило само за себя.       Нет, конечно, можно перевернуть игру в свою пользу, углубить поцелуй, запрокинув чужую голову рукой за светлые волосы, но зачем, если Паша сегодня такой инициативный. К тому же, выпадала ему такая возможность крайне редко, поэтому так легко он от нее явно не откажется. Это был третий раз, когда Паше позволили так бессовестно выбивать из парня тяжелые рваные вздохи. Первый произошел еще в американской зоне отчуждения, когда Паша все-таки решился на первый шаг, о котором он теперь совершенно не жалеет. Все было настолько смазано и непонятно, но от этого не менее прекрасно, что на следующий день хотелось сгореть со стыда. Второй раз — уже здесь, в Москве, после какой-то пьянки, с которой Паша еле вернулся на своих двоих, но уложить парня, открывшему ему дверь своей квартиры, на лопатки это труда не составило, ведь уверенности в себе и своих действиях у него в тот вечер хватило бы на десятерых.       И каждая такая возможность, когда он мог беспрепятственно изучать сильное, покрытое шрамами тело, проходясь пальцами по ребрам, и, стараясь не принести даже самой малейшей боли, мягко целовать изувеченную шею, оставляя на ней мокрые следы, надолго отпечатывалась в голове. Это было сродни какому-то эксперименту, позволяющему узнать этого человека еще больше, заглянуть к нему в душу, просмотреть на него с другой стороны. С той стороны, где искренность и честность превосходят все остальное, где нет никакого притворства, никаких недомолвок, которые иногда сильно мешают их и так хрупкому взаимопониманию. — Паша… — выдохнул Никита, когда тот плавно съехал на колени, хватаясь цепкими пальцами за завязки на штанах. — Да? — поднял он глаза, попутно медленно стягивая мешающую ткань. — Господи, не смотри так, — проскулил Никита, отвернувшись.       Рука прошлась по всей длине, размазывая капли смазки. Вторая зафиксировала бедро, плотнее прижав его к шкафчику. Мышцы твердели под каждым даже самым незначительным прикосновением и Пашу это не то веселило, не то будоражило, от чего он почти ласково провел ладонью от бедра выше, наблюдая за дрожью в чужом теле и слыша сверху участившееся дыхание. — Ты стало быть издеваешься, — недовольно продолжил парень, перед тем как после самодовольной усмешки чужие губы сомкнулись на головке, не оставив ничего, кроме как прикусить губу от неожиданности и непривычности ощущения влажного рта, который так приятно заскользил по члену.       Никита коснулся Пашиного плеча, то ли отталкивая, то ли притягивая ближе. Сам ещё не определился. Было жарко, воздуха не хватало, руки крепко держали по поясницу, не давая пошевелиться, от чего ощущения только еще больше обострились, заставляя задыхаться и сильнее вцепиться рукой в чужое плечо, чтобы через мгновенье все-таки переместить ее на светлый затылок, надавливая и прижимая к себе ближе. Волосы хоть и короткие, но мягкие и пушистые, так и хотелось зарыться в них пальцами, в чем парень себе отказывать не стал, перебирая явно когда-то покрашенные пряди. Паша промычал в ответ что-то невнятное, но явно одобрительное, продолжив активнее двигать головой.       Колени разъезжались в стороны и больно упирались в плиточный холодный пол, нос забил мускусный запах, густая слюна заполнила рот, стекая по подбородку. Но всхлипы, слышимые сверху, становились громче и отчетливее, и это сполна компенсировало все эти неудобства. Осознание того, что это он, Паша, довел Никиту до такого состояния, когда тот едва ли не шептал его имя на каждом вдохе, ударило в голову внезапно, заставив сердце зайтись в бешеной гонке, внутри все приятно скрутилось, разливаясь теплом внизу живота. Но собственное возбуждение не могло перекрыть всего остального, а потому попросту игнорировалось или его и вовсе не заметили. Слишком уж Паша увлекся тем, что доводил Никиту до исступления одним только своим видом: такой беззащитный и подкладистый, но на самом имеющий абсолютную власть над ним.       Получать удовольствие самому уже было неинтересно, а вот слушать судорожное дыхание и чувствовать тепло чужого тела можно было даже назвать какой-то извращенной версией счастья.       Такое, с одной стороны, легкодоступное счастье, которое, однако, могло появиться и исчезнуть в один миг, а от того было еще более ценным. И очнулся Паша от этого состояния полной эйфории и отрешенности от остального мира лишь тогда, когда по горлу потекла вязкая сперма, обдавая теплом стенки. Он зажмурился от едва ощутимой на языке горечи и поднялся, вытирая тыльной стороной ладони рот. Осторожно придержав Никиту за локоть, чтобы тот не сполз тряпичной куклой на пол, Паша помог ему одеться. — В таком случае, я думаю, нам нужно почаще разговаривать, — послышался тихий голос над ухом. — Посмотрим, — загадочно улыбнулся Паша, чувствуя себя… счастливым?