Чашка с оленями

— Ты опять здесь? — мужской голос прозвучал устало, так, словно человеку надоело спрашивать одно и то же изо дня в день. — Да, мистер Долохов, — спокойно ответила девочка девяти лет. Она сидела на ступеньке мрачного крыльца и заплетала длинные золотистые волосы в растрепанную косу, поглядывая на чистое небо. На черном холсте белыми каплями сияли звезды. Так она представляла небесный свод. Будто это картина великого, но очень одинокого художника. — Тут не детская площадка, — хозяин дома махнул рукой и удалился в темные комнаты своего дома — свет он никогда не зажигал. Зато всегда узнавал гостью, даже если она пахла копченой селедкой или сливовым вареньем. Или грустью. Только ничего толком не говорил, лишь просил уйти. Луна обернулась, но успела увидеть лишь закрывшуюся дверь. Скрутив косу в нелепый взрослый пучок, она сунула в него какой-то прутик и встала. От этого большого гроба с закрытыми окнами и вечно холодной печью, стоявшего на берегу заросшего тиной лягушачьего пруда, до ее уютного домика в форме высокой шляпы было чуть меньше мили. Маленькая Лавгуд любила гулять по ночам, а босыми ногами ступать по смятой траве, мокрой от росы, ей нравилось еще больше. В одну из таких прогулок она набрела на спрятанный от магглов домик и теперь ходила сюда каждый вторник, среду и пятницу. А иногда еще в понедельник и четверг. Или субботу и воскресенье. Сегодня идти домой девочке не хотелось. Неожиданно дверь мрачного дома открылась, и мужчина вышел оттуда с большой керамической кружкой явно ручной работы. Над ней клубилось облачко пара. — Сегодня прохладно, — сказал Долохов. — Чай тебя согреет. — Спасибо, — Луна взяла огромную чашку и почти сразу же выронила ее. Кипяток и осколки брызнули в стороны. Руки девочки дрожали, а в серых глазах застыли слезы. Тихо, будто и не собиралась, но сильная эмоция вырвалась наружу, заставив ее потерять над собой контроль. Хозяин дома даже не дрогнул. Он махнул палочкой, и осколки исчезли, а после следующего движения высохло платье Луны. Долохов присел перед девочкой, чтобы присмотреться к ее лицу. — Простите, — Лавгуд уже не плакала, к ней вернулась привычная мечтательность. Мужчина не ответил. Он повел носом и кивнул самому себе, а потом вновь посмотрел на Луну. Их взгляды встретились. Честный, детский и невинный с пустым, опасным и жутко древним. Красные зрачки плавали в черной склере. Долохов не двигался. Ему даже не надо было спрашивать, не поранилась ли девочка, — он не чувствовал запаха крови. — О чем ты подумала? — ласково, насколько смог, спросил он. — Моя мама коллекционировала керамические сосуды. Ей бы понравилась ваша кружка, — Лавгуд говорила шепотом. Она зажмурилась. — Жаль, что я не смогу ее показать. — Ясно, — Долохов поднялся и качнул правой рукой. Его палочка проворно рассекала воздух. Вдруг в его второй руке оказалась та самая чашка. Или другая, но точно такая же. — Забери ее с собой. — Но… — Луна неуверенно кивнула. По боку тяжелой чашки бегали изящные олени, иногда останавливаясь, чтобы отдохнуть. — От моих подарков не отказываются, — чуть суше сказал мужчина и щелкнул пальцами. — Если придешь снова, я налью тебе еще чаю. Но лучше не приходи. Никогда. Забудь об этом месте. Однако маленькая Лавгуд не смогла выполнить его просьбу. Когда она вернулась домой в тот день, то поставила кружку на полку на кухне и вспоминала о ней только в годовщины маминой смерти. И снова забывала. Но потом, на двенадцатый день рождения папа подарил девочке фигурки трехрогих оленей. Там была грациозная самочка с двумя детенышами и грозный самец с широкой грудью и тремя ветвистыми рогами. Увидев животных, она сразу же подумала о кружке. И о ее владельце. Жил ли он там, в ужасном темном доме, похожем на гроб? Луна ждала ночи, чтобы узнать.