Два метра идиотизма

      Его отряд постыдно быстро редел, и Смит замечал, как Леви каждый раз тускнеет с таким раскладом. Ругался, хмурился и проклинал себя, что не смог ребят защитить. Такому нельзя радоваться, что твоих верных товарищей, друзей и сослуживцев титаны вырезают за милую душу. Леви в первую очередь обсирал себя, спрашивал, что надо изменить, пока Смит, не спрашивая, впихнул ему девчонку. Максимально странную, необщительную и очень высокую девчонку.       Внешне Леви умеет оценивать: норм или нет. И внешне, вроде бы, она была норм: ростом не обделенная, бедра под широкие плечи, неопрятные каштановые короткие волосы и яркий румянец. Сомневался, что с таким массивным телосложением сможет легко уворачиваться с УПМ. Она вовсе ничем не примечательная, отнюдь не интересная, а выглядит даже как зашуганная падчерица и униженка. Первое время отказывался от нее, перечил Смиту, но все оказалось бесполезным. Смит настоял на своем, и Леви в споре проиграл.       Не выгоняет ее по одной удивительной причине: двухметровая балда умудряется выживать и даже убивать, хладнокровно вырезать, не боясь замараться в горячей крови. Леви в первую вылазку даже не следил за ней, отдал на произвол судьбы как его оставил когда-то Кенни, и идиотка, которую уже мысленно похоронил, вернулась на лошади, выплевывая кровь с ужасом в глазах. И тогда Леви понял, что пахнет чем-то жареным.       Девка совсем несуразная. Для богатого роста и веса, довольно ловко маневрирует, тратит мало газа, умудряется делать минимум движений и отлетать к звездам. Она лихо уходит от угрозы, встречается с титаном лицом к лицу, а потом, оправляясь от шока, блюет в служебном туалете. Адреналин делает за нее всю работу, и ей приходится расплачиваться.       Леви узнал как ее зовут только из-за Эрвина и ее небогатого досье. Дура училась на одни тройки и четверки, и характеристика оставляла желать лучшего: молчаливая, безынициативная, отрешенная и хладнокровная. Леви невольно сравнил дуру с собой, но потом отпрянул, как промокший пес головой, отгоняя глупости.       Леви, без стыда и совести, крича спросил Смита, за что он подбросил ему суицидницу.       Смит лишь ему ответил, что у Леви нет выбора брыкаться и жаловаться.       Это звучало как приказ, и Леви так и расценил: не брыкался, не жаловался. Просто тихо ее ненавидел, не контактировал с ней без нужды, а она и не подходила никогда первая, — ни за помощью, ни просто для диалога. Сторонилась капитана в отличие от других: никогда не вставит слова, ни за что рядом не встанет, косой взор не бросит. Леви, по началу, не обращал на это должного внимания, гадая, когда ее глупая жизнь будет предрешена. А она все не умирает, блюет после рейдов в туалетах, мужественно отнекиваясь от вопросов. Ее невзрачные ярко-зеленые глаза никогда не посмотрят на капитана с эмоциями, — только или будучи заплаканной от передозировки адреналина, или равнодушно. Маски корчит, думает Леви, мастерски уворачиваясь от всех броских взглядов.       Леви, спустя полтора месяца, прекратил искать ответы на вопросы, что за бестолочь перед ним. Живет — уже рад. Вроде бы есть, вроде бы нет. В принципе, и остальные тоже не откидываются. То ли ей подражают, то ли завтра снег выпадет.       Сейчас они возвращаются по главной дороге с очередного рейда под аплодисменты и свист народа, никого не потеряв, потому что Ханджи с больным азартом в глазах умоляла раздобыть четырехметрового для исследований. Леви пару раз послал ее куда подальше, а потом поддался.       Четырехметровый лежит обездвиженный на повозке, с медным намордником на хлебале, и Леви через плечо замечает эту глупую, двухметровую девчонку, которая без особого энтузиазма рассматривает гриву коня: она вся в пару и крови, в глазах тихий ужас, и не моргает. Видимо, ждет, когда до туалета сможет добраться.       Только с шеи свисает небольшой кулон, бьется об грудь в такт лошади. Скорее всего, подаренный матерью, как обещание.       — Эй.       Он обязан понять, что с ней не так. Это его гребаная работа.       — Эй, дылда, я тебя спрашиваю.       Дылда поднимает глаза, видит через челку его недовольный взгляд, напряженные плечи через плащ, нежелание церемониться при людях и детях. Капитан ловит на себе ее шокированный, почти уставший взгляд, и то, что не хочет с ним разговаривать. Кровь на лице не исчезает, а только капает на седло, придавая жуткий вид. Только таким Аккермана не удивить.       — Отвечай мне, иначе дерьмо все вытрясу при народе. Не сомневайся во мне.       Леви замечает, как та грозится порвать поводья собственными ногтями.       — Чего вам, капитан?       — Это что еще за поведение? Давно конюшню не драила?       Последний раз, когда она провинилась и драила в одиночку конюшню, Леви заставил еще раз это сделать. Потому что это приказ, ясно?       — Я просто очень устала. И очень хочу кушать, не более. Честное слово, капитан… не смотрите так. Ладно, еще меня тошнит… лучше мне молчать.       Леви верит ей на слово, ни слова больше не сказав ей. Только заставил на весь отряд готовить завтрак одной из вредности.

***

      Леви, до определенного момента, был убежден, что в приеме пищи нет ничего увлекательного. Жрешь, потому что надо, потому что жить надо. Человек ест еду, чтобы поддерживать жизнь, силу, энергию. Да, вкусная еда повышает настроение, но то, что Леви видит напротив — настоящий ужас.       В офицерской столовой нашли, блядь, тараканов, и теперь старшие должны тусоваться с новобранцами хер знает сколько времени, слушать их бредни, затыкать уши и просто терпеть, пока ешь. Леви не особо парится по этому поводу, молча пьет чай. Если не обращать внимание на то, что застыл, наблюдая, как щекастая жрет. Именно жрет, как самая голодная свинья: слизывает с пальцев соус, высовывая язык чуть ли не на всю, вытирает руки об форму, пачкает лицо. Леви закрыл нижнюю часть лица чашкой, и только она закрывает его шокированное лицо. Нет. Леви в откровенном ахуе.       Девка сидит от Леви через два стола с ребятами, не составляя им компанию: пацаны громко шутят, говор на всю столовую, а для нее другого не существует. Зациклилась на своем ужине, поглощает не жуя, как в топку. Глаза только осталось закатить и оргазм словить прям на месте. Вновь откусывает, сок течет по подбородку, и Леви клянется, что через шум услышал, как она застонала.       Леви проглатывает ком, пытается абстрагироваться от нее, выбраться из шока, переводя взгляд на свой нетронутый ужин. Почему-то теперь блевать тянет, а не съесть это все за обе щеки.       Опустив чашку с допитым чаем, вновь кидает на нее свой изучающий взгляд, и пропал.       Безалаберная девка решила с ним поиграться: зеленые глаза смотрят прямо на него, пока бесстыдно, отнюдь безумно забирает с указательного пальца теплый кисло-сладкий соус, тянущийся вниз к ладони. Отбрасывает небрежные волосы в сторону, чтобы не мешались, будто маня капитана к себе поближе. Он вытрясет все дерьмо, без остатка. Решила в соперников поиграть, сволочь. Покажет козе свое истинное место, только из-за стола надо выбраться. Только надо отвезти, первоначально, взгляд от такой сцены. Но судьба оказалась снисходительной, и ее отвлек друг, который ей по росту и шутит, что ей стоит сесть на диету.       — Что с тобой не так, капитан Леви?       Леви вздрагивает от глубокого голоса рядом, органы делают убийственный кульбит. Поворачивается, видит Смита, который подсел к нему ужинать, но без ужина, смотря вполоборота. Видимо, его тоже не особо расстроила новость об офицерской столовой.       — А что со мной не так? — Смит в ответ пожимает плечами, и кивает в сторону девчонки.       — Все еще не можешь свыкнуться? Тоже в ней сомневался неприлично долго. Но на тренировках в военном лагере показала себя, и проела мозги всем, что в Разведкорпус собирается идти. Везде отставала. Оценки были плохие. Но ее желание выпихнуло ее к тебе. И только благодаря этому она здесь.       Леви недоверчиво хмурит брови.       — И ты поэтому решил мне пропихнуть ее? Неудачницу и тупицу? — говорит монотонно Леви, а в ответ Эрвин ухмыляется.       — Почему же? Неудачницей быть уже не может. Живая ведь, — пожимает плечами Смит. — Да, может, в науке она и глупа, но и не претендует на отличницу. Ты посмотри на нее.       — Не хочу я на нее смотреть. Насмотрелся уже. И без тебя мне глаза мозолит каждый день.       — А ты постарайся.       Парни в одно движение смотрят. И эта никчемная, громадная и ладная девка прокусывает апельсиновую цедру, и чистит, разбрызгивая сок во все стороны. Сок подло выстрелил ей на щеку, и Леви, проклиная все на свете и самого себя, замечает одинокую каплю на щекастом лице, и как она стирает ее рукавом формы. Безответственная. Бестолковая. Черт, Леви протирает лицо руками, чтобы снять с себя эту мантию напряжения, и через пальцы замечает, как уже вливается в диалог с друзьями, следя глазами за диалогами. Ему дурно. Леви, бескомпромиссному капитану, стало не по себе. Дура изводит его. Бесит его.       Леви ни за что бы такую к себе не взял. Ни при каких условиях. Если бы не чертов Эрвин Смит со своей чуйкой.       Стоило Леви отпустить руки, придумать план, как убить ее и уйти от ответственности, так вновь взгляд застыл.       Потому что идиотка разлила на себя горячий чай.       И тут уже Леви нашел в себе силы закатить глаза и даже мысленно обрадоваться. Карма, детка.       — Да уж. Может быть, она и жива. Только знаешь, благодаря чему, Эрвин?       Смит молча смотрит сначала на нее, ни капли не удивляется, а потом на его профиль с тонкими бровями.       — Она выживает, потому что ее спасают.       — Уверен в этом?       — Убежден.       Друзья помогают убрать чай с ляжки. С большой ляжки. С мускулистой ляжки.       Черт.       Девка шипит и скулит от кипятка. А потом, будто в моменте отчаяния и боли, переводит взгляд на Леви, который сидит в компании главнокомандующего Эрвина Смита. Который тоже смотрит на нее. И девку заливает таким жутким стыдом и смущением, что парни замечают нездоровый яркий румянец на щеках и ушах. Сразу руки не находят себе место, глаза упали опять на собственные ботинки, и сбросила челку, чтобы спрятать свои зеленые глаза.       — Она ничего не стоит. — заключает Леви, и оборачивается на Смита. — Ты подбросил мне идиотку.       Смит смотрит на него сверху, не выдавая ни одной эмоции. Все это он слышал сотни раз. Также сотни раз он видел, как Леви ее не исключает из отряда.       — Тогда убери ее, — спокойно говорит Эрвин, и встает со своего места. — Если она тебе так не нравится, почему держишь рядом?       — Я никого не держу. Я попросту ненавижу самоубийц и легкомысленных личностей. А она — типичная дура, которая дружит с везением. Ее нелепая смерть — вопрос времени.       Эрвин знает, что это не так. Поэтому в ответ ничего не отвечает, и покидает компанию Леви, оставляя его одного с остывшим ужином.       Леви вновь, в сотый раз за эти минуты, переводит взгляд на девку, но той уже не оказалось в поле видимости. Судя по всему, пошла в покои, менять свои испорченные брюки. Леви фыркнул. И встал, уходя прочь отсюда.       Если у него к ней нет вопросов, то к себе у Леви вопросов дохера.

***

      Леви вновь засиживается допоздна, потому что сам виноват. Потому что нагружают бумажной работой, которую отложил на неопределенный срок, и тут прижали. Догорает свеча, а он даже половины не разгреб. Перед лицом небольшая кипа, все еще требует подписи и печати, а срок до сегодняшнего утра. За окном давно полночь, стоят только дежурные, свет луны падает на кресло, стол и левую часть лица. Но каково фальшивое удивление, когда среди всего этого завала не встретил отчет за утренний рейд.       Перо и чернила уже не слушаются. Хочется спать. Ткань, которую подложил под чернильницу, насквозь мокрая и умоляет, чтобы ее утилизировали. Леви же умоляет, чтобы ему сделали хороший массаж головы.       Мочит наконечник, подносит к бумаге и слышит три стука в дверь. Опешил, подумал, что показалось, но нет — удары повторились, и Леви выругался, кому он понадобился в столь ранний час. Леви одобрил, и знакомая морда с неопрятной прической свисает в двух метрах от паркета.       — Сэр, вы… ну… помешала? — Леви недовольно зыркнул на нее.       — Зайди уже, а?       Равномерными, длинными шагами идет до его стола, и Леви невольно увидел пространство между ног. Надо же. Удивительное телосложение. Откидывается на спинку кресла, и в полумраке разглядывает ее небольшую сутулость, огромные длинные сильные руки, которые тащат к нему несколько бумаг. Проклятые бумаги. Не показывает ничего на лице, кроме еле читаемой усталости, и девка протягивает листы. Видимо, это отчет, который должна была принести шесть часов назад.       — Это отчет. Рейд. Утренний.       Леви скрывает нарастающее раздражение, и отбирает документы. Лениво изучает, и хватило пару раз мазнуть взглядом, разобрать ужасный почерк, чтобы понять, что такой отчет пойдет только для отопления печи. Что-то с чем-то, конечно.       Леви показывает ей бумаги, и принимает более решительную позу. Или усталую. Девка заметно напряглась.       — Что это?       — Отчет. — неправильный ответ.       Капитан отрицательно трясет головой.       — Что это?       Точно специально его бесит своим тупым непонимающим взглядом, скованными движениями и тем, что решает проверить его на прочность за ужином. Проверила — лучше дважды не повторять, хотя могла вообще не начинать. Леви не хочет знать, специально это было, но теперь поддался и сам смотрит на эти длинные пальцы, которые дурочка прячет за спиной, сконфузившись от его баритона. Не понимает прямой претензии.       — Эм… ну, отчет? — еще один неправильный ответ.       — Что это, дура?       Ненужные бумаги падают на стол, закрывая другие, и от резкого движения забарахлила тлеющая свеча. Леви держится, чтобы окончательно не сорваться и не отправить ее в цугундер, не имея никаких сил разбираться. Усталость доминирует, а тут еще она, со своими ляжками маячит у носа с глупым лицом.       Девка нагло плюхается в кресло у стола, и видит — она расстроена. Наверное, мучилась с отчетом, старалась не заляпать чернилами. Леви просто обомлел, когда увидел бешеное количество ошибок в словах, пропущенные запятые, и вместо ругательств вырывались непонятные обрывки.       Но пока он решает, как можно лаконично и вежливо послать девку подальше, сам вздрагивает от ее резкого шепота в ладони:       — Командир… мы можем поговорить? — и это немало удивило его.       — Прямо сейчас? Посреди ночи?       — Если возможно, — Леви показательно цыкнул.       — А до утра ты подождать, судя по всему, не можешь?       — Тогда я не осмелюсь к вам подойти. Сами знаете.       Леви уронил локоть на стол, опер голову, ощутил свой бритый затылок и просто отдался ситуации на растерзание. Если она не стоит его времени — заставит драить весь этаж.       — Жги. Только без бреда и воды — коротко и ясно.       Девка понимающе кивнула, сделала глубокий вдох, собрала мысли в кучу и подняла сонный взгляд на капитана. Судя по ее поджатым губам и стиснутой челюсти, сама себя вынудила на разговор с ним.       — Что я делаю у вас? Вы ведь меня ненавидите, — хотела менее дерзко, но умные мысли явно не преследовали ее.       Леви так и остался смотреть на нее, как на чучело.       «Пришла отношения выяснять? Прекрасно. Супер. Я не в духе. Возвращайся, откуда пришла»       — Странное замечание. Я всех ненавижу, кто смерти не боится, — глумится Леви, различая ее черты лица в полумраке. Только сейчас обратил внимание, что у дуры взаправду все тело пропорциональное, не говоря уже о симметричном лице. — И не делай из себя тупорылую. Ты в курсе, каким чудом ты здесь оказалась. Не прикидывайся. Насквозь вижу.       Девчонка убирает с лица короткие каштановые волосы, видимо, думает с ответом, или подловил ее капитан. Леви откровенно не понимает, попросту не может понять, что в ней такого, что смогла привлечь к себе внимание самого Смита. Манеры? Воспитание? Умения? Или что она его же копия, только нервозности побольше и блюет от перенапряжения чаще завидного? Наверное, все дело в выразительных глазах. И крутой фигуре. И лаконичном голосе:       — Знаю только то, что главнокомандующий Эрвин мне сказал, что меня к вам направили. Без лишних слов, постфактум. И метаться не было выбора.       — Правильно, а почему он так сделал, знаешь? — и девка незнаюче мотает головой, и волосы закрывают уши.       Может, совсем и не дурно быть в ее компании: немного разбавила нудную бумажную работу, шараханье дежурных и шум нарастающего дождя. Черт, а девчонка без плаща, только форма да легкие летние штаны с сапогами до колен. Да и не выглядит так, что заболеть может: почему-то широкие бедра говорят о хорошем здоровье. И вообще ни разу не видел, чтобы чем-то серьезным хворала: сопли от холода ночного или тошнота.       — Понятия не имею, капитан. Лучше спросить самого командора Эрвина… Может, он нашел во мне то, что не вижу я, кто знает?       — Он и знает, он и нашел, — плюет пренебрежительно Леви, и встает со своего места, обходя стол, направляясь к личной библиотеке. — У тебя удивительная возможность не подыхать. Ты не особо социальная, молчаливая, и никогда не обращаешься за помощью. Не говорю за себя — другие жалуются на тебя, что даже к лекарю не пойдешь с ранениями. Умная, вижу, дохера?       Девушка следит за капитаном, придумывая достойный ответ. Леви задумчиво перебирает книги, отшвыривая на пол ненужные, не те, и выуживает нужную. Пока она придумывает остроумный ответ, Леви бросает в нее толстую с черным переплетом книгу, и читает обложку:       — Грамматика? Зачем мне…       — Потому что ты неграмотная тупица, — в лоб перебивает, облокотившись на книжный шкаф. — Значит так, сейчас берешь книгу с отчетом и исправляешь ошибки, и мне все равно, хочешь ты или нет. До шести утра чтобы на столе был идеальный отчет, никаких ошибок в тексте. Замараешь — сколько ошибок наделаешь, столько дней будешь бегать общее количество километров. Ошибка — километр. Ошибка — день. В этой книге даже история происхождения языка. Полезно будет для общей эрудиции. Не облажайся.       И тут Леви, вовсе невзначай, проиграл внутренним подколам и мазнул взглядом по ее длинному телу, которое выше его на двадцать сантиметров, и невольно застрял на ее ногах и талии; заметил, как аккуратно скрещены ноги, на ляжках расхлябаны пояса УПМ, все в грязи, и видит плешивый след от двери. Грязная чертовка, думает Леви, фыркая про себя, и опять заостряет внимание на бедрах, утружденные каждодневными тренировками. Капитан без лжи и притворства знает, что ее тело исключительно идеальное. Ни грамма жира, может, растяжки есть, но это целое ничего, сущий пустяк. Потому что видит через пелену ночной темноты и мрачности кабинета отчетливую талию, плавно переходящую вниз, как песочные часы. Сто раз видел ее, сто раз издевался над ней, а сейчас, находясь с ней в кабинете лицом к лицу, какой-то страшный зверь стоит над душой и подталкивает к обрыву. Чертов Смит… что за чертовщину ты подбросил?       Что он хотел этим сказать?       Будет очень обидно, если она умудрится помереть.       Вспоминает, как облизывала пальцы на ужине. Блядь. Идиотка, ну идиотка!       Опускает взгляд и видит, что на ней другие, не испятнанные штаны.       — Вопросы остались? — бросил Леви, а потом резко отвел взгляд к окну. — А хотя, мне насрать. Я закончил.       Главное — не смотреть на ее длинные, стройные и, блядь, рельефные ноги.       Девушка молча встает с места, забирает с капитанского стола — Леви пообещал надрать ей задницу за это — плохо написанный отчет, берет в охапку с книгой, удаляясь к выходной двери. Слышны только скрипы паркета, который придется мыть после ее грязных сапог. Леви с силой стискивает зубы, чтобы дуру не покалечить, и попадает под манию — стоило ей отойти на три метра, засматривается на ее ноги, обмотанные поясами. Ровные ноги. Не кривые. Накаченные. Сильные. Высокие.       В окно уже со всей силы буянит дождь. Когда он успел прибыть посреди лета — загадка века. Зато для фермеров благодать. Леви окликает ее, сложив руки на груди, стоило ей дотронуться до дверной ручки:       — Стой.       Девушка оборачивается молча, различая невысокого капрала, и как на нем бегают тени от капель дождя. Леви глубоко выдыхает, и смотрит ей в глаза, которые хочет ненавидеть. Но не в силах.       — Берешь сейчас мой плащ с дивана, дождь пошел.       — Корпус недалеко. Смогу пробежать.       — Не спорь со мной, делай, как сказал, — хмурит брови, и сильнее стискивает руки на груди. — Чтобы вернула плащ идеальным, и не приходи ко мне больше в такое время. Отчет сдашь к полудню, сейчас вали на боковую. Если утром припрешься и разбудишь меня, если уснул за столом — отрежу пальцы, сделаешь ошибки в тексте — ноги. Кивни, если усекла, — девушка послушно кивает, и глотает ком от скверного тона Аккермана. Капитан продолжил: — Еще раз будешь такой бред спрашивать — на собственной шкуре поймешь, каково это — драить две недели одиноко столовую. Будешь лезть на рожон — и ты забудешь про мой отряд, начнешь искать новый, и я постараюсь испоганить тебе послужной список. Это последний раз, когда я тебя предупреждаю. Ты поняла меня, неудачница?       Сказать, что девка расстроена — ничего не сказать.       — Да, поняла вас…       — А теперь потеряйся. Видеть тебя тошно.       Невольно она пропустила каждое слово через себя, воспринимая капитана всерьез. Аккуратно, боясь накосячить и здесь, подбирает капитанский плащ и набрасывает на плечи, закрываясь капюшоном. Леви фыркает, когда замечает, когда та скрывается за дверью и его плащ ей ноги еле закрывает. Чешет нервно затылок и понял, что сейчас стало гораздо легче. Немного даже взбодрился, что ли. Да и с другой стороны: не дай боже дебилка заболеет. Аккерману на голову это и упадет, и начнутся проблемы с поиском замены.       И тут его, как гром снаружи, осенило — а замены то и не найти. Нет такой второй. Не придумали, не нашли, не создали. Не зачали, в конце концов.       Леви цыкает, понимая, что сегодня придется намокнуть. Свеча догорела. Внутри что-то сжимается бешеными тисками, а пол мыть придется.       Леви не прочь проблеваться.

***

      — Вставай, кусок дерьма.       Лихой удар пришелся по ребрам. Носок сапог прекрасно влился между седьмым и восьмым.       — Вставай, я сказал.       Ресницы от дождя слиплись. Дождь льет третий день подряд, не давая солнцу и пролизнуть через тучи, и это отличный повод для рейдов. Отряд Леви так и делал — пользовался ситуацией и выползали, пока титаны спали, вырезали одного за другим. Но что-то пошло не так, эта глупая девка чуть не сдохла, и это чуть не убило самого Леви. Скорее морально, чем физически.       За это он ее избивает. Так, как самое злое зло: девка умоляюще смотрит на него через мокрые ресницы, хочет разрыдаться как ребенок. Но такая непозволительная роскошь ей не по уровню, — проще уйти под землю, в себя, глубоко-глубоко, туда, где даже капитан не отыщет. Туда, где ей не придется больше говорить с ним первой.       Леви злится на нее, что чуть не откинула копыта, потеряла лошадь и только сигнальная ракета спасла от участи. Спасли ее ребята из другого отряда, и когда ему гонец рассказал, что «какая-то двухметровая девка умудрилась потерять лошадь, убить двоих титанов и заблевать дерево», капитан понял, о ком идет речь. Как и Смит.       Капюшон Разведкорпуса защищает капитана от намокания, пока наказывает девушку за оплошность. Ему пришлось его трижды стирать в пресной воде в тазе, чтобы избавиться от ее запаха. Зачем — Леви и не понял, ведь этот запах и не напрягал. Чтобы не было навязчивого ощущения, чтобы не было неправильных и лишних мыслей. Потому что, блядь, чистоплюй.       Дождь нещадно стучит в ушах. Ни черта не слышно. Да и не надо — девка хило хрипит, отдаваясь, зачем-то, в расправы с широко раскрытыми руками.       «Нравятся удары в ребра? Без проблем, лишь бы тешилась»       — Если ты сейчас не встанешь, я вмажу тебе по голове. Встала на ноги, я сказал. Это приказ. Ты доигралась со своим героизмом.       Не думая, что его удары причиняют ужасную боль, снова ударяет в ребра, специально избегая груди. Девушка хнычет под ним, корежится от боли, принимает наказание. Так тому и быть — проебалась, значит, получай. Прокол мог стоить парочки жизней и потери лошадей, а ума хватило выстрелить, пока блевала за деревом. Леви замечает через пелену злости и ливня, что, все-таки, разрыдалась. Слабачка. А он ведь и не начал.       Хватается за бочину, сжимает, проверяет, целые ли. Пачкает майку грязью и размазанной травой, смотря на капитана снизу-вверх, не теряя надежды на милосердие.       Аккерман извинится за это. Извинится когда-нибудь. Может быть потом, завтра, послезавтра. Не сейчас. Извинится за синяки, за слезы, за ненужную боль. Эрвин бы сказал ей, что не стоит винить себя во всех грехах, скитаться между обидой и виной, а Леви же говорит, что так тебе и надо. Есть за что, сука.       Смотреть на ее грязную, промокшую голову невозможно. Никакое мыло не поможет — трава в волосах, форма испорчена, лицо опухло от слез. Внутри, где-то за сердцем, за ребрами сжимается, колется, борется, будто на войне. Это ведь твоя подчиненаня, обычная умелая дурочка — и Леви признает это, — и, наверное, прекрасная девушка.       Она ведь и правда никаких слов о Леви не говорит за спиной, а только восхищается, хвалится родителям в письмах, кто у нее в капитанах. Говорит, что лучше не бывает, ничего страшного, она под знаменитыми и верными крыльями. Родители же говорят, чтобы хотя бы в выходные возвращалась. «Мам, как только — так сразу! Не обижайся, об одном прошу. И не грусти»       За что ему такая? За что ему молчаливая, с тусклым взглядом бабенка, от которой сводит зубы?       Почему Леви, несмотря на то что опустил ее лицо в грязь и избил, сожалеет?       Леви видел многое дерьмо. Такое, от которого не всегда лекарь поможет. Девушка валяется перед ним, рыдающими глазами умоляет прекратить избивать, видела не меньше, летая на УМП и воя, когда не смогла спасти парнишку с соседнего отряда. Даже если это незнакомый ей человек. Даже если это чужой отряд. От нее идет пар — форма пропиталась кровью титана, которого она нещадно покромсала на салат, выбиваясь из строя.       Девушка, держа в кулаке кулон на шее, слова не молвит. Леви делает шаг назад, показывая, что избиения на этом кончились, мысленно щетинится. Сама на ноги встает, самостоятельная, че взять-то? Леви с трудом давит в себе желание подать ей руку.       Потому что она вся грязная. Вымазанная.       Мокрая. Жалкая. Глупая. Она не стоит пороха в пороховницах.       «Стоит»       Дура выполняет приказ, про который Леви успел забыть.       Встает напротив, на расстоянии вытянутой руки и даже с болью в ребрах не показывает, что злится на него. Чувства, распирающие ее, бьются между собой не на жизнь, а на смерть. Смотрит сверху, не стесняется такой разницы, и надоедливый дождь размывает ее вид. Майка стянулась от воды, и Леви видит выраженные ключицы, испорченную ткань, испорченные пояса для УПМ и усталый, понимающий, провинившийся взгляд, которые скрываются под густыми ресницами. У капитана пожар внутри. Все горит, умирает, и вновь фениксом возрождается, встает на ноги и дает просраться. Не это она ожидала, вовсе не жесткого избиения, когда Леви взял ее за шкирку на чужой лошади и сказал, что будет воспитательная беседа. Проблемы дуры совершенно Леви не волнуют.       И она явно поняла, что такие методы воспитания — самые запоминающиеся.       — Когда блевать прекратишь? — сквозь дождь раздраженно говорит Леви, поднимая голову.       — Ч-что?       — Не зазнавайся. Не думай, что на все стулья сядешь. Ты не сильная, нет. Просто везучая жижа. Не подоспели бы — там и осталась бы, кормом для тварей. На меня смотри, эй, когда с тобой толкую. В глаза смотри.       Ноги будто отняли, и она падает на колени, прямо задницей приземляясь на отвратительную грязь, не заботясь, что придется отстирывать. Хочется сбежать отсюда. А не получится — Леви найдет, где бы не была, даже под паркетом.       — Встала.       Не встает. Не хочет.       Утро у нее не задалось. А потому, что Леви так решил.       Не двигается. Лицо опущено вниз, и капитан без понятия, рыдает все еще или просто силы ушли. Хочется дуру взять за шкирку, потрясти пару раз, чтобы оклемалась, да без толку. Опять начнет молчать, оправдываться или уходить от ответа. Выученная уже схема. Леви отводит взгляд куда-то вдаль, смотря с холма на дома фермеров у речки, чтобы не смотреть на нее. Потому что тогда совесть загрызет, и косточки обглодать начнет.       Слышит всхлип. Смотрит — руками закрыла лицо, пытается унять нытье и кланяется, чуть ли не теряя равновесие. Делает шаг назад, и понимает, что переиграл.       От резкого скулежа у нее простреливает ребро. Сразу хватается за него — так быстрее пройдет резкая боль.       И тут уже Леви скривит лицо в отвращении от своего же поведения. Отдался, называется, порыву. Перенервничал слегка, с кем не бывает?       Она же ничего плохого не делает: выполняет долг и никогда не ругается. Редко улыбается, никогда с шуток не смеется, не понимает сарказм. Куда не ткни — мед потечет. Совсем еще молодая, глупая и такая… женственная.       Женственная, мягкая и покорная. Палец в рот не клади — все сделает, даже отчет вовремя принесет, не совершив ни одной ошибки; даже идеальным плащ вернет, аккуратно сложив натрое. На похвалу краснеет, на ругательства — принимает, как обыденность.       И Леви, только сейчас, при дожде понял, что с ней надо по-другому. Мягче, не так, как минуту назад ногами в ребра. Это ведь не пацан. Не ублюдки, которых избивал до обморока в подземном городе; надо с ней, как ювелир с кольцом. Ласково, трепетно и хотя бы отдавать что-то взамен. Доброе слово и кошке приятно, и, как бы не хотел, внутренне пинает себя за это. Не простит — поймет, возненавидит — справедливо. Нажалуется Смиту — неудивительно.       Простит — полюбит.       Падает на одно колено перед ней, игнорируя грязь, дождь, влажный холод и ее дрожащее тело. Протягивает руки, аккуратно убирает ее руки от лица, и ее карандаш для глаз давно уже потек по щекам. Руки нежные, совсем как у девушки, какие и должны быть, и она, словно в болезненной хандре, прячет глаза в пол, показывая капитану грязную макушку. Что-то гадкое, мерзкое сосет у Аккермана в груди, перекрывает кислород и наказывает. Это нечто не даст развернуться и уйти, оставить ее одну, даже после четырех ударов в ребра. Она идеально вписывается в рассаду летних цветов, а рядом — лужи, лужи, грязные лужи и грязь.       Их давно заметил фермер-старик, который пошел кормить скот, но смелости не хватило подойти и расспросить. Потому что капитана Леви тяжело не узнать.       Пальцы дрожат. Она не шарахается капитана, не боится его. Даже после всего, что Леви натворил, сколько гадостей наговорил, эта глупая, может быть, наивная девчонка вовсе не пугается таких любезных движений. Но ведь совсем не понимает, что, возможно, сейчас вновь возьмет за шкирку, и бросит лицом в лужу, чтобы утолила жажду.       Леви был ее самым лучшим кнутом и пряником.       Почему она так легко отдалась на растерзание?       — Успокойся. Тише, ну? — действительно. Чего это она?       Хнычет носом. Леви не отпускает ее руки, а кладет на собственное колено, прижимает сверху. Греет, а то сплошные ледники. Леви не против поделиться с ней своим теплом.       — За что вы меня так сильно ненавидите?       Кажется, это он уже слышал.       Леви мотает головой в стороны, все равно не увидит. Сказал же пару ночей назад, чтобы перестала херней заниматься, иначе пострадает. Сжимает несильно ее ладони, хочет пару ласковых из себя выдавить, но девушка склоняется к нему сильнее, двигается ближе и кладет тяжелую, налитую свинцом голову на колено, вовсе не стесняясь и не думая. Надеется на поддержку, на слово доброе, на ласку, на пряник. Леви ведь хороший капитан, так матери пишет; Леви ведь вовсе не строгий, говорит она ребятам. Леви ведь заботливый, ненавидит напрасные жертвы. Леви ведь… хладнокровный, не нуждающийся в сантиментах капитан, у которого на херню нет времени.       Но он готов в своем графике находить на нее время. Леви не ненавидит ее. Леви сам по себе такой странный — это у него в характере. Выскальзывает одной рукой и прикладывает ее к девчачьим каштановым прядям, успокаивает, как испуганного кота. Девчонка дергается от внезапной легкой руки, но успокаивается, принимая ласку с хлопаньем в носе и резкой болью в боку, будто кинжал воткнули и вытащить забыли. Капитан теплый, ласковый, не такой, что было. Жалеет слабую, думает она, когда Леви пропускает пальцы сквозь склеенные грязью волосы, пытается убрать патлы, снять эту злую энергетику. Прикрывает ее избитое тело сверху, хоть как-то плащом хочет скрыть от ливня, отдаваясь ей полностью. Девка его сломила — это понял Аккерман слишком поздно.       А ведь можно жить и не воевать, только никому из них этого не понять. Если не в этой жизни, то точно не скоро.       Ее волосы жесткие, стали еще темнее от воды и грязи, и Леви невзначай вытаскивает кусочки травы, листики, грязи, пытаясь сделать ее чище, успокоить, подавить накатившиеся эмоции, залечить раны. Чтобы простила его. Не таила обиду, не смотрела сверху, как на тирана и подлеца. Леви ведь не такой, вовсе не такой…       Поднимает ее на ноги, и та поддается, не сопротивляясь. Бурчит под нос от боли в боку.       — Сильно пришлось?       Ей хватает только покивать головой.       Аккерман косится на поврежденный бок. На майке след его подошвы. Стало почему-то очень паршиво.       — Я отведу тебя к штатному лекарю, — говорит спокойно Леви, хотя на душе такое дерьмо, самому непривычно. Отпускает ее руки и идет вперед, изрядно намокнув. — Прости за ребра. Не хотел. Правда не хотел.       — Ничего страшного… я, наверное, заслужила это.       Леви остановился. И взаправду… а заслужила ли она все это? Заслужила ли она быть в элитном отряде? Слушать его, быть рядом с ним, подчиняться каждому его слову и бояться поперек вставить? Чего она еще не заслуживает?       Но, главное — что она поистине заслужила?       Чего именно хочет двухметровая дурочка, которая плетется за ним с ушибленными ребрами, как послушная собачка? Чего именно хочет молчаливая, отстраненная девчонка, у которой за пазухой ничего стоящего? Почему Леви она интересна? Почему Леви так бесстыдно долго смотрит на ее длинные ноги в ремнях, а потом отворачивается, как ошпаренный?       Леви не хочет отвечать на вопросы. Как пить дать — пустит на самотек и отмахнется. Не сейчас. Ни здесь, когда доводит ее до лекаря, ни разу не протянув ей руку, когда она спотыкается и падает.       Потому что ему еще долго придется мучиться с ее болезненным образом в голове. И с собственной совестью.

***

      Леви в сотый раз жизни убедился, как капитально проебался.       С головы до пят в жгучей крови. Каждая часть его тела покрыта вонючей кровью, и Леви понимает дурочку, которая блюет невпопад. От него пасет тварью за милю. С плаща, который уже давно не зеленый, капает, как из ведра; волосы превратились в кровяные сосули, в глазах — болезненно щиплет. Руки дрожат, как будто его ударили с размаху металлом. Леви не в гневе — в ярости. В голове нет другому места, зубы скрипят, желваки сводит, каждый сустав атакован судорогой.       В одной руке поломанное лезвие пополам, в другой такой знакомый кулон, который стремительно влетает в грудь Смита и гулко падает на паркет кабинета. Этот кулон — единственное, что дура оставила после себя.       Ее нелепая смерть — вопрос времени.       Леви задумывается разорвать Эрвина. Убить и выпотрошить за такую непростительную шутку, в виде двухметровой девчушки с красивыми зелеными глазами, статным пропорциональным телом, округлыми формами и лохматыми волосами; за дурочку, которая пихает в себя еду и неосознанно изводит Леви до горячки, бесит его по ночам, заставляет себя избивать и игнорировать неделями. Леви не в силе забыть холод ее рук в тот роковой день под деревом, и как холод заменился его теплом, как ее дрожь утихала, и это был их первый совместный момент отчаяния. Первые и последние прикосновения.       — Не смей на меня так смотреть, Эрвин. Это твой прокол, — Леви передергивает от ярости, и дверь за его спиной захлопывается. — Эрвин, ответь мне, что ты просто проверял меня на прочность.       «Потому что я твой тест провалил»       Эрвин не удивлен с самого начала. Когда Леви ворвался в его кабинет без предупреждений, выбивая закрытую дверь плечом, тоже не удивился, а только встретил невозмутимым лицом, за которым ничего не видно. Сожалеет ли он, грустно ли — Аккерман не в силе это понять, оттого еще хуже бесится, грозясь вовсе сорваться с цепи, как цербер. Леви не убьет, нет, не посмеет из-за чувства долга и безграничного уважения. Эрвин видит, как над Аккерманом стоит пелена из пара, сам весь перемазанный, видимо, не побоялся настолько глубоко погрязать. Темная кровь падает на паркет, а в дрожащей руке лезвие, в УПМ давно кончился газ. Эрвин понял — Леви скорбит.       Леви разбит.       Леви в сотый раз потерял друга. А он только начал считаться с ее силами.       Смит молча подбирает упавший стальной кулон, весь исцарапанный, старый, пошарпанный. Судя по всему, это ее кулон, который успел отыскать в страшной аменции.       — Леви… каковы были ее последние фразы?       Хотел бы он помнить.       «Капитан, справа красный!»       «Ох, теперь черный! Лишь бы целые остались…»       «Я пойду помогу! Чего?! В смысле нет?.. Там ведь наши! Капитан!»       «Не ругайтесь. Вам это не идет, капитан»       Морщится, как от зубной боли. Нет, он бы не хотел помнить ее последние фразы.       — Ослушалась меня. Решила, что упрямство — ее стихия. Как я мог… упустить, что она была упряма?.. только так здесь оказалась. Упрямая… идиотина… о боже.       Смит молча подходит к окоченелому Леви, и протягивает кулон на мелкой цепочке, и его окатила волна пара. Носком сапога попал на кровавую лужу, которая успела накапать с Леви, видит в отражении себя. Эрвин протягивает ему кулон, Леви поднимает голову и видит в голубых глазах: «можешь выкинуть, можешь закопать, а можешь — оставить себе. решай»       Что? Зачем?       Леви не выдерживает: к подбородку командора сучит лезвие, настолько тупое и бесполезное, что и сыр не разрежет. Смрад будь здоров.       — Еще раз ты мне подсунешь такую — и отсеку ноги, Эрвин.       Эрвин не дергается, а пальцем опускает лезвие ниже, и Леви не брыкается.       — Неужели свыкся? Свыкся… по голосу слышу. Не думал, что ты умеешь скорбеть, капрал.       Леви передергивает еще раз. Будто в позвоночник сотни иголок ввели.       Эрвин не поймет, что бы Аккерман не вставил: про чувства забыл, оставил под землей, а паршиво так, что из кожи вылезти охота. Леви выбирает меньшее зло: вырывает кулон в демонической ярости и уходит, взяв выходной.       Спустя сутки, проведенных в полной апатии и прокрастинации, Леви, находясь на том же холме, где и пробил девке ребро, где держал ее тонкие руки и грел, где успел к ней прикипеть, выкинул прочь кулон, не смотря, чтобы не вернуться и не искать.       Дав себе обещание никогда больше не делать настолько фатальные ошибки.       Но ругаться, как бы не хотел, не перестал.