Мёртвая душа Павла Чичикова

Чичиков кутается в собственный плед, пропитанный одиночеством, словно тот — единственное спасение и лекарство от окружающего пыльного, ядовитого мира. Мира, где всюду цветёт ложь и алчность. Этот эти цветы прорастали везде: на кончиках пальцев, в запутанных мокрых волосах и даже на стенах, увешанных рисунками, на которых изображён лишь один человек; эти цветы пускали корни в глупых, порой неуместных шутках, либо худословии светских дам, в серьёзных разговорах мужчин во фраках, обсуждающих очередную удачную сделку помещиком из соседних селений. В очередной раз, на листе проявляется портрет, невиданного человека, выведенный трясущейся, измазанной чернилами рукой. Лицо, на этот раз, мужчины пронзительно наблюдали за хаосом, царящим в маленькой комнатушке, оранжерее самолюбия: эфемерные губы слегка открыты в улыбке, глаза же, словно ворона, темнели и лишь начинали сильнее пугать. Чичиков ненавидел рисовать. Каждый раз, пытаясь оживить приснившиеся или почудившиеся образы богов, на бумаге лишь расцветал портреты людей с тёмными глубокими Ворониными глазами. Каждый раз, год за годом, мужчина лишь ранит бумагу пером, только вместо крови по ней растекалась тушь, или вовсе рвёт её, задыхаясь в немом крике отчаяния. «Сколько можно меня мучить», — не выдерживает мужчина и даёт свободу накопившимся эмоциям и слезам, скопившиеся за последний год. Чичиков, абсолютно ни за что не переживая, сметает одним, но невероятно агрессивным, движение всё со своего стола. Чернильница, последняя память об отце, которую Павел судорожно хранил, оберегая даже от лишних прикосновений, с грохотом летит на пол, разбиваясь на огромное количество осколков, а на всём окружающем расцветает тёмное, никому не виданное, чернильное дерево. Даже серые стены, давно превратившиеся я в инсталляцию портретов одного художника, приобретают новый оттенок. На размытых, покрывшихся уже не первым слоем пыли настенных часах, среди развешанных портретов страшных лицом людей, шесть часов утра; время, когда Чичиков хоть немного может перевести дыхание и хоть ненадолго забыться, наблюдая с порога за пурпурным закатом. В это же время, бледная, словно её ни разу не ласкало солнце, кожа приобретает румянец, присущий русскому человеку. Разбитые эмоции разрезали и мучали его изнутри. -Господин, простите! — неизвестно откуда появившись девушка, летит ему в ноги, вся замотанная в платки, — вам пришло извещение из соседней губернии. Велите оставить? Чичиков пропускает все визги девушки, наблюдая за падающими листьями осени. Осенние листья, в отличии от обычных, умирающих от болезней, крепостных, падали красиво и невероятно элегантно, ведь ветер никогда не забывал их подхватывать и уводить в свой невиданный, дикий танец; заканчивая танцевальную партию, листья падали в грязные лужи, и, словно в кривых зеркалах, видоизменились и утопали. Через время, быть может минуту или вовсе час, Павел удостаивает девушку своим взглядом. Обычный высокомерный взгляд, пропитанный алчностью, вдруг резко меняется; в нём появляется что-то новое и невиданное — заинтересованность, сменяющаяся испугом. В абсолютной тишине, Чичиков протягивает костлявую руку к висящим на девушке платкам и легонько, практически невесомо, оттягивает край. Лицо. До ужаса пугающее, но знакомое лицо. Это девушка с портрета, нарисованного сравнительно недавно. В ней же он узнаёт купленную мёртвую душу. Оцепенение, сковавшее всего мужчину, отступать вовсе не собиралось, но, прилагая огромные усилия, Чичиков, сам не понимая как, залетает обратно в своё Херсонское имение. Подлетая к злополучным портретом, мужчина начал узнавать каждого, вспоминал имена, даты рождения, их цену за мёртвую душу. Бумага летит на пол, создавая снегопад прямо в комнате Павла. Но захватывающее зрелище, лишь ломает мужчину заново и заставляет упасть на пол. Проходили месяцы, Павел же оставался в комнате, трясясь от каждого шороха под окном или дверью, думая что там один из его оживших портретов. За все эти месяцы, Чичиков ни разу не видел и не переносил на бумагу ни одного лица. На размытых, покрывшихся уже не первым слоем пыли настенных часах, среди уже сорванных портретов, шесть часов утра; думая что всё это закончилось, как жутких липкий кошмар, Чичиков выбегает на улицу и не может поверить собственному счастью, когда ветер подхватывает его и впивается в его тело холодными пальцами, делая кожу гусиной. Он бежит, пока босые ноги не начинают кровоточить. Остановившись, его дыхание становится тише, на лице появляется улыбка, смешанная с болью, все вздохи разбиваются о костлявую зимнюю землю. Чичиков начинает обнимать сам себя, судорожно как-то, сминая кожу цвета первого инея. -До свидания…

«Его смех нельзя было с чем-то сравнить. Вместо радостных эмоций, от него сбивалось дыхание и начиналась паника»

Сломанные временем часы уже не могут отбивать шесть часов утра, но Чичиков прекрасно знал, какое время сейчас за окном, слыша бой часов у себя в голове. В очередной раз выйдя на порог усадьбы, Павел наблюдал на разбивающимся на красные осколки закат. На горизонте начали появляться странные силуэты бегущих людей, их было больше четырёх сотен. Только Чичиков не знает, что в палате, обитой белым войлоком, не может быть ни людей, ни закатов. -Ужасная история…не дай Боже, такому случится, это ж надо так с ума сойти, — говорю я, поправляя от нервов волосы в сотый, а то и сто первый раз, — Николай Васильевич, простите за излишнюю заинтересованность, но так вы из-за этого и не издали Второй том? -Да, милочка, вы абсолютно правы. Издавая чьи-либо дневники, нужно прилагать особую осторожность, дабы не испортить человеку, даже уже не живущему в этом мире, репутацию…сами понимаете. Чичиков был отличным собеседником, поэтому я и не стал порочить честное его имя. Пусть покоится с миром, а эту историю мы оставим в этих четырёх стенах.