Гитара - лекарство от одиночества.

       Олежа злится. Да злится так, как не злился в первое время после своей смерти, потому что очередной студент, нагло заселившийся в ЕГО комнату, в ближайшее время даже не намеревается выселяться. Ни один из его трюков не работает: ни парящие продукты в холодильнике, ни опрокидывание вещей, ни открывающиеся ночью окна. Олежа в беспомощной ярости хлопает дверцой шкафа; «Димас» Побрацкий, его новый вынужденный сосед по комнате, потревожено вздрагивает во сне, кутается в одеяло плотнее с головой и просит «не шуметь». Удивительная глупость!        В какой-то момент Олежа проводит параллель между собой и теми клишированными призраками из старых ужастиков, полюбившихся Оле, с теми призраками, которые, увязнув в безумии и одиночестве, прогоняют из своего дома каждого, кто посмеет сунуться. Кто им сказал, что это их территория, вообще не известно, но это не мешает им проявлять адское чувство собственничества. Душнову от этого сравнения становится плохо настолько сильно, будто он живой: живот скручивает спиралью и к горлу подкрадывается самая реалистичная тошнота. Вот кем он стал — одичавшим сумасшедшим призраком, помешанным на одиночестве. Да и зачем ему это треклятое одиночество, разве раньше он не мучился от него? Разве раньше, когда был жив, даже когда только умер, он не хотел избавиться от него? А теперь… Боже, кем он стал?        Он помнит, как ему было одиноко, когда он только-только умер. Это отчаяние и боль одними словами не передать — здесь нужны звуки, вкусы, чувства. Он помнит свои метания по комнате и бесплодные попытки выйти дальше, помнит накатывающий гигантскими волнами ужас и страх, прячущийся в трясущихся руках, помнит свои крики и мольбы, помнит горькое послевкусие на корне языке и ненавязчивый холодок в области отсутствующих ног. Помнит все свои истерики и каждую трещину в стене, появившуюся после очередного собственноручного погрома (умение кидать некоторые вещи принесло поразительное удовольствие!). Студенты, слыша каждый шорох через тонкие общажные стены, опасались заходить к нему, а те смельчаки, которые все-таки решались заселиться, потом с криками убегали в закат. Оно и правильно… Одиночество лучше, чем знать, что рядом на соседней кровати живет кто-то, а он даже не подозревает, что ты… Ты…        Вот оно что! Призраки-то жаждут так яро одиночества не от злобы или обиды на мир, а от безразмерной печали. Хотя здесь и есть место злости, только уже на свою несправедливо заслуженную смерть, а не на невинных подростков, нуждающихся в жилье. Олегсей по этой причине и решил в один момент: к черту их всех, к черту этот мир, этих… живых, мертвых, к черту всех! В чем смысл жить с кем-то, если они даже не поймут, что рядом с ними — потерянная томящаяся душа? Ты им даже и слова не можешь сказать, а если и скажешь — не услышат. Лучше уж вон, прогонять их куда подальше, да и нежиться в горьком одиночестве.        Поэтому, когда очередной студент не пугается его натренированных до автоматизма трюков, Олежа злится. Единственное, чего он не вспомнит, так это того, когда он в последний раз испытывал что-то, кроме истеричной паники и депрессивной тоски. Да, он злился раньше на нелегкую судьбу, но это чувство потом вытеснили другие и злиться как-то стало не хватать времени. А теперь, словно вспомнив о существовании других эмоций, он упивается раздражением и вздыхает полной грудью, и скорбно думает: «всяко лучше, чем задыхаться в унынии». Но, как бы ни было приятно испытывать на замену одному негативному чувству другое, наблюдать каждый вечер за тем, как кто-то другой живет жизнью, которой мог бы жить ты, не умри ты так глупо, причиняет не меньшую боль, что и падение с несколькометровой высоты.        Душнов в бессильно затухающей злости хватается за одеяло Побрацкого и, сконцентрировавшись, сдергивает его. Тот не реагирует, только плотнее сжимается в позе эмбриона от холода, и даже открытое окно на распашку, стукающееся пластиковой рамой от сквозняка каждые десять секунд, не тревожит его мертвый сон. Олежа пытается сдержать слезы от отчаяния и оседает рядом с кроватью, спрятав лицо в ладони. Господи, да когда же все это закончится…! — … Да какого хера, я скоро прибью это окно гвоздями, если такое продолжится! — ругается проснувшийся Дима и, поднявшись с кровати, по пути поднимает упавшее одеяло и закрывает окно. Олежа торжествует, что шалость удалась, но тут же пугается не на шутку: в открытое окно он посмотреть любил всем сердцем, а то, что этот «умник» мог заколотить к чертям его, он не сомневался. Видимо, окно придется теперь открывать только тогда, когда его не будет в комнате.        Побрацкий садится на кровать и пустым взглядом смотрит куда-то в стену. Душнов чувствует укол вины: по его хотению Дима просыпается уже не в первый раз, а ведь ему еще надо готовиться к экзаменам! В следующей жизни, думает Олежа, я извинюсь перед ним, если эта самая «следующая жизнь» будет. Побрацкий между тем шлепает себя по лицу ладонью, смотрит время на телефоне и от души матерится сквозь зубы. Несколько коротких мгновений он колеблется, но потом, гаденько ухмыльнувшись в темноте ночи, хватает свою гитару и мстительно думает: «я мучаюсь, значит, и вы тоже будете!». Как только инструмент оказывается в руках и ложится ложбинкой на бедро, Олежа понимает — кому-кому, а мучиться предстоит первым делом ему, ведь играет его сосед, честно говоря, посредственней некуда, а избежать насилия над своими ушными перепонками не предоставляется возможным — ограничение в перемещении, черт его побери. — Друг мой, не мучай бедную гитару, нервы других и свой иссохший мозг, будь любезен, — комментирует полтергейст и, отлетев на метр от мучителя, демонстративно затыкает уши пальцами.        Дима долго копошится в телефоне, сонно хлопает глазами и усердно ищет что-то, заходит в мессенджер, а уж потом несмело тревожит пальцами струны. Олежа в ужасе предвещает чего угодно: и Нирвану*, и Квин*, и Сивика*, даже любую знакомую песню всякого ярого фаната рэпа, но никак не… Стойте. Стойте же! — Откуда ты… Откуда ты ее знаешь? — Душнов подрывается с места и, узнав приевшуюся мелодию детства с первых нот, подлетает ближе и прислушивается. И да, не ошибся же, это она, она-она-она! — Откуда… Ты… Да как ты смеешь, я…!        Воздух вокруг него сгущается и холодеет, полтергейст пытается наскрести остатки истлевшей злости и едва сдерживает истерику. Олежа замахивается, намереваясь выбить из рук наглеца гитару, и… Стыдливо всхлипнув, Душнов опускается к Побрацкому на кровать и беспомощно обхватывает себя руками за метафорические колени — ног нет же. Играет он плохо, да что уж там: сбивается с ритма, мажет пальцами по соседним струнам и откровенно фальшивит, когда пытается шепотом напеть слова. Испанский стыд, Оля сыграла бы в тысячи лучше, она умеет…        Осознание собственного безумия возникает также внезапно, как падает снег на голову. Он думает, каким образом несколько месяцев существования в комнате без возможности выхода создали из него монстра, а в голову ничего толкового не приходит кроме теплых воспоминаний из детства. По левую сторону от Олежи — один из самых больших засранцев универа, задевающий самые глубокие струны его заржавевшей струны, а в голове — только образ теплой и одновременно далекой сестренки-Оленьки. Оля тоже на гитаре раньше играть не умела, чего уж таить; Олежа часто составлял ей компанию и вместе они учились всем азам. В двенадцать лет дорогая сестренка уже играла не хуже любого гитариста со стажем в два года; Душнов любил хвалить ее и говорить, какое же из нее талантище вырастет, вот увидят эти злые дворовые девчонки через десяток-другой лет, будут слюни пускать и проситься к ней в друзья, а уже будет поздно…! Через еще один год они сочинили песню про кособокого несчастного зайца, который ищет свое особенное место в жизни, ведь он не такой, как другие звери: он не медведь, не лиса и не белка, и счастья найти в меде, теплом солнышке и высоком дереве не может. Песенка детская, несерьезная ни в каком месте, но они ее любили и играли раньше так часто, как только можно. А потом повзрослели, рассорились, разъехались…        Сжимая в пальцах призрачную ткань рубашки, Олежа жмурится и бесстыдно плачет, склонив голову. Все равно никто не увидит, чего стеснятся? Он роняет одну за другой слезы, всхлипывает и, чуть успокоившись, подвывает словам песни. Дима рядом высовывает от усердия язык и замечает, насколько стало спокойно в комнате.        Впервые вместо печали и злости Олежа чувствует любовь.