и немедленно выпил

В рай ведьмачка с напарницей въезжают, как завещал Веничка, на электричке с Курского вокзала («все говорят: Кремль, Кремль»). Двери закрываются, оставляя снаружи занесенный снегом перрон пригородной станции с покосившейся вывеской; за низким серо-красным заборчиком начинается черный облысевший лес, где в чаще водятся лешие и лисицы, а мигающие огоньками турникеты пассажиры видели только на первой остановке за МКАД — и то на рекламном плакате, спасибо, мол, что выбрали эржэдэ, даром что альтернатив особенных нет. Карты накануне предсказывают Герте и Людочке дальнюю дорогу — подруга Лютик из Бауманки профессионально раскладывает таро, не менее профессионально принимая к оплате крафтовое пиво, воняющее вишней, начатую пачку «явы» из ларька возле дома и студенческую карту «мир» самого лучшего зеленого банка, руководство которого вот-вот купит тебя, меня и всю планету Землю. Девчонка вертит в руках «колесницу» с пестрой рубашкой и спрашивает, обернется ли эта дорога чем-то интересным, но мудрые духи в ответ загадочно молчат, приоткрывая завесу тайны только после дополнительных денежных вложений и песни Земфиры про ворон-москвичек (а выше духов только бог, которого по экспертному заявлению Варвары нет; Люда не то чтобы ведьмачке не верит — просто вежливо удивляется: «как же так?»). Поезд дальнего следования «Звенигород — Рио-де-Жанейро» опаздывает лет на двадцать, не меньше, и еле-еле тащится со всеми остановками, собирая пассажиров по платформам. В тамбуре на поцарапанном стекле прыгают стертые буквы «не прислоняться» (а если очень хочется — то можно?) и совсем уж неприличное слово, предельно коротко и доходчиво растолковывающее душевное состояние ведьмачки и ее напарницы ранним воскресным утром, когда они вынуждены ехать в деревеньку возле Подольска ловить русалок, вместо того, чтобы спокойно спать лицом в подушку. «Профессиональное истребление леших, домовых, кикимор, ведьм, бабок у подъезда» — вообще-то, конечно, идея Люды, в этом сомневаться не приходится. Сверхидей у Лютик — три конторских ящика, отсортированных в тщательно контролируемом хаосе, а в голове девчонки сам черт ногу сломит (Герта не черт, но проверяла). Как Москва — некрасивая, грязно-блеклая, суррогатная недо-Россия, отдельное государство в государстве — так и Люда суррогатный недочеловек; эта мысль живет у нее под свитшотом на два размера больше, под розоватой веснушчатой кожей мимо сердца, чтобы все многочисленные друзья и знакомые ее хором разубеждали, пока Людочка окончательно не успокоится, перестав себя жалеть и напрашиваться на комплименты (иногда заслуженные). Ангелы, ей-богу, просто расплачутся, слушая музыкантку, а сказать от слез ничего не сумеют — ведьмачка в ответ на нытье новоявленной спутницы многозначительно молчит, привычным движением оттаскивая ту за локоть от края платформы, пока двери электрички осторожно закрываются, едва не прищемляя Люде голову. Новый расклад карт сулит загадочного незнакомца, только почему-то у него оказывается скверный характер и когти. Вечером Варвара стирает испачканную болотной тиной рубашку, а Лютик боязливо гладит стоящую на балконе съемной «хрущевки» лошадь по носу, так и не набравшись храбрости спросить про нее у Герты (лошадь смешно фырчит и клацает зубами в сантиметре от пальцев девчонки). Ночь наползает на Химки зажигающимися тусклыми фонарями и шумными пьяными маргиналами, занявшими детскую площадку. Вы знаете, как смеются ангелы? Это позорные твари, теперь я знаю.