Никогда не говори прощай

      Царь восседает на троне, и величественная фигура его невольно внушает страх и трепет любому узревшему его. Грозный взгляд из-под седых бровей способен пригвоздить к месту так, что никаких слов не надобно будет, ибо ежели государь гаркнет да посохом своим ударит, то всякий муж, даже смелый и отважный, ниц падает и челом бьет. Всякий, кроме кравчего царского, Федора Басманова. Тот смотрит прямо, речи смело ведет, хотя забываться не смеет и дань уважения властителю своему выказывает, зная нрав его необузданный, с годами не угасающий. Царь тафью свою в руке держит, сжимая ее в кулаке здоровенном, и на опричника своего исподлобья глядит, поджав губы узкие да чело нахмурив. — Надобно тебе жениться, Федя. Не упирайся, аки осел на ворота глядя, да царскому слову не перечь. Благом сие обернется. Федор молчит, лишь усмехаясь криво, а в глазах его ясных обида затаена. Видит государь эту обиду, знает, чем она вызвана, ибо сам же идет супротив желаниям своим, однако не может он вечно юнца у ног своих неженатым держать да и слухи лишние прекратить стоило. Как к равному относились опричники, с Басмановым беседуя, но слишком много глаз было злых и завистью полных, а годы шли неумолимо, угасала сила царская, и природой предписано каждому мужу род свой продолжить, тем паче славный такой. Надобно Федьке жениться, даже если обоим это немало горести принесет. — Так сильно наскучил я тебе, что женку мне уж отыскал? Царь сурово брови сдвигает, да сердито бороду тянет, посохом своим по полу постукивая, и каждый удар этот в сердце Басманова эхом отзывается. — Поди сюда, Федя. Кравчий подходит, зубы почти до скрипа сжав, и тут получает он посохом треклятым по бедру удар внушительный, такой, что аж чуть не падает Басманов, от неожиданности глаза свои ясные в пол-лица распахнув. — Это тебе за речи дурацкие да мысли пустые. — Царь встает и вплотную к Федору подходит, полной грудью вдыхая аромат хвои лесной от юнца исходящий. — Женишься ты, такова воля моя. Басманов упрямо головой трясет, злобу свою с трудом в узде удерживая, да от царя отшатывается, грудь свою выпятив гордо, будто вражеское войско один встречает. — Женюсь, но мила она мне в жизни не будет! — Никогда не молви того, в чем не уверен, Федя. Никогда.

***

      Библиотека царская была книг полна разных, да рукописей содержательных. Любил государь время там коротать, науку постигая, особливо, ежели с ним кравчий его прекрасный был, что полюбливал царя слушать, голову ему на колени положив. Но не читает более опричник молодой манускрипты вечерами, женку младую в постели ублажая, и стал он реже к очам царским являться, покуда сам с гордостью совладать не мог, а царь с принципом. Пытался государь Федора отвадить от себя да и самому от общества его отвыкнуть, дабы полностью лишить бояр пищи для домыслов разных и молодцу судьбину иную показать, заодно и проверив, насколько люба ему будет такая доля, да вот сам-то вскоре своему решению не рад был, ибо тоска все думы царские заполонила, мешая жизни радоваться; еще и слухи доходить стали, что дескать Басманова женили, потому что опротивел он очам государевым, что злость в царе разжигало несдержимо. Сам Федор в браке не был несчастен, в некой степени и довольствуясь семейным положением своим, на потомство в тайне надеясь от красавицы женки, да вот только сердце его к другому рвалось, что нравом был не кроток и не сдержен, чьи поцелуи после ночи страстной еще седьмицу на теле сладостным огнем горели, на чьи плечи широкие можно было буйную голову уложить да беседу завести отнюдь не о чистоте в тереме иль торговле базарной. Хотелось вновь в порыве едином слиться, жар тела чужого почувствовать, а потом извиваться в горячих ладонях, что ласкали бережно, удовольствие продлевая, пока смотрят на тебя глазами голодными, от страсти темными. Но верно не люб более ему, думает про себя Федор, на лавке во дворе дома родного сидя, где ничего о полюбовнике его не напоминало. Но вот зовет государь к себе, срочно зовет, на ночь глядя. Целует на прощанье Басманов жену в лоб и коня велит седлать, хотя сам отчего-то чует недоброе, зная нрав царя своего. Боится в глубине души Федор домой не приехать, и мысли дурные вплоть до хором царских его преследуют, где сидит владыка на постели широкой и взглядом тяжелым буравит, будто слово молвить хочет да собраться никак не может. Проходит Басманов, кланится в пояс, аккуратно обстановку изучая взглядом быстрым. Вокруг свечи горели, в воздухе витал аромат фруктов заморских, что в посудине лежали на столе дубовом, а сам государь был в одной лишь рубахе кипельной без узоров, рукава которой он до локтей закатал. — Видеть желал, царь-батюшка? Голос у Федора медовый, и от его теплых интонаций по телу царя дрожь проходит. Он подходит к опричнику ближе, нависает над ним аки туча грозовая, а потом неожиданно, словно в горячке какой, целует любимца в уста мягкие, пятерней зарываясь в его густые локоны. Одной рукой шею оглаживая, к себе ближе царь притягивает Басманова, никак насладиться им не может, язык чужой в пляску дикую уводит, играясь с ним и губами обхватывая. Белые зубы Федора острые, прикусывает он ими мужественный подбородок государев, ощущая приятное волнение и сладостную истому по всему телу, столь по ласкам истомленное. Хочет кравчий вести в игре этой дикой, сам руками блуждая по стану могучему, по плечам широким, пока губы его лицо царское поцелуями покрывают, а сам он стонет, извивается игриво, когда чужие ладони горячие его по ягодицам гладят, сминая в собственническом хозяйском жесте. — Как я скучал… — Стонет Басманов, когда прикусывает царь мочку уха полюбовника своего, тотчас вбирая ее в рот и посасывая, аки ягоду сладкую. — Уж думал, не позовешь. Хватает царь Федора за волосы, назад голову оттягивает, глазами своими дикими от возбуждения в очи ясные заглядывая. — А сам-то чего не шел? По нраву женка пришлась? — Руку свободную государь молодцу меж ног ведет, грубовато естество его сминая, что уж кровью налилось да ласки просило. — Иль гордость свою куда деть не знаешь? — Ванечка, — Федор толкается бедрами навстречу руке, срамотно, а с тем и искушающе стонет, глаза от удовольствия прикрыв, отчего страсть еще больше очи царские застилает, все мысли из головы прогоняя. — Не мучай меня, Вань… Довольно скалится государь, опричника младого к постели ведет, наспех с него одежду снимая да вновь припадая губами к телу юному. Будто нектар божественный, что царю испить довелось, иссушает Басманова поцелуями муж грозный, доводя до исступления его ласками своими горячими. Изгибается Федор, к груди царскую голову прижимая, когда ведет тот перстами по члену его в руках пульсирующему, дразнит, едва подушечками пальцев касается, а потом вдруг ладонью обхватывает и водить по всей длине начинает, медленно руку все ниже ведя, меж ягодиц да к ближе к кольцу узкому мышц сжатых. Государь живо с маслом флакончик со стола берет да меж ног раздвинутых становится, поцелуями покрывая внутреннюю сторону бедер и низ живота кравчего своего. Припадает он к уху юношескому, горячим дыханием опаляя, пока пальцы его от масла влажные по одному в тело податливое входят, изнутри разминая неторопливо. — Давеча сон мне снился, Феденька, — шепчет молодцу царь, раковину его ушную языком лаская да пальцами внутри тела гибкого точку нужную отыскивая, — как ты у трона моего стоял, прощенья просил. И аки наяву помню, как брал я тебя там, на глазах у бояр дородных, бедра твои сжимая, да все глубже, глубже… Впивается Федор в уста царские, не может больше пытки сладостной сносить. Насаживается сам на персты толстые, кольцами украшенные, а по хоромам эхом его стоны разносятся, а с ними вместе и рык низкий, мужской, государский. Входит царь в полюбовника своего медленно, но полностью заполняя его естеством своим изнутри, очи от ощущений желанных прикрыв, когда вокруг него плен горячий сжался, теснотой своей мурашки по коже посылая. Двигаться владыка неспешно начинает, позволяя и любимцу своему к ощущениям привыкнуть, постепенно ритм ускоряя, но сдерживая пыл и нетерпение, дабы Басманову лишней боли не причинить и удовольствие от страсти их продлить. Смотрит царь на полюбовника своего да дума его затейливая посещает. Переворачивается он на спину, бедра узкие руками мозолистыми стискивая, и улыбка хитрая играет на грубом мужском лице, когда Федор удивленно глаза распахивает, недоуменно брови вскинув. — Видал я намедни, как ты мерина буйного объезжаешь. — Хрипло царь молвит, взглядом желания полным обжигая да волю себе подчиняя. — А ты мерин мой в ночь эту, ясный свет? Вместо ответа шлепает царь юнца говорливого по ягодице и откидывается на перины пуховые, в предвкушении губу нижнюю закусив да глаз с лица кравчего юного не спуская. Тот будто дразнит, оседлав мужа пылкого, и бедрами неторопливо вести начинает, силясь позицию нужную отыскать, чтоб вновь наслаждение острое получить, ладонями своими по груди царской водя, еще пуще запал его разжигая. Крепко стискивает коленями бока государевы Басманов и двигаться принимается быстрее, вновь наполняя покои своими стонами полными страсти и порока. Голос его с царским сливается воедино, когда к кульминации они подходят вместе, и семя струйкой белой по внутренней стороне бедер юношеских стекает, когда тот с постели широкой встает да к столу с фруктами идет. Берет он в руки яблоко наливное и вгрызается в него зубами своими острыми, чувствуя, как сок сладкий по подбородку его течет, на грудь капая, а царь за всем этим наблюдает, очей не сводит. — Останешься на ночь сегодня. — Государь не вопрошает, а скорее утверждает, не ожидая даже услышать отказ, а Федор и не думает убегать в эту ночь, истомленный желанием вновь оказаться с полюбовником в одной постели. — Не надеялся я вновь услышать речи такие. Думал, надоел я тебе. — Никогда не воображай себе лишнего, Федя. Никогда.

***

— Это ложь! Ложь! Федор кричит, слезами горючими заливаясь, стоя на коленях перед владыкой своим, что покоя себе найти не может, нервно шагами зал измеряя, да то и дело посохом своим по полу гулко ударяя. — Предал. И ты предал. — Ваня, солнышко мое красное, послушай же меня! Взгляд у царя шальной, на лбу испарина, а руки мелкой дрожью бьет. Вспоминает он разом все: и мать отравленную свою, и жену первую, что оставила его, унеся с собой все то светлое, что еще было в душе тьме подвластной, и страхи детские, во снах кошмаром являющиеся да наяву пугающие. И этот, кому он остатки любви своей отдал, к сердцу путь открыл, обманул его, околдовал, погубил… Свирепеет царь, на любимца своего исподлобья глядя. Аки пес бешеный метнулся самодержец к нему, за грудки схватив, а в глазах царских горечь с болью пополам намешаны. — За предательство твое низкое, за ложь твою, ядом в душу мою капающую, не сносить тебе головы! Повинен смерти! Уводят Федора, в темницу тащат, и еще долго слышатся крики его о невиновности своей да к царю своему воззвания. Садится государь на трон свой, пену изо рта тыльной рукой вытирая, да с размаху отшвыривает посох свой, впервые с момента смерти царицы первой своей позволяя слезам из глаз горячими струйками побежать по щекам грубым. — Горе, горе мне окаянному душегубцу…

***

      На Белоозере тихо было, но мрачно. Не было там того раздолья, что в Слободе в воздухе витало, а воспоминания, душу раздирающие, все чаще со временем наведываться стали, сердце на клочки раздирая. Выделил царь на содержание Басманова денег, родню его трогать пальцем не велел, за что благодарен был Федор, несмотря на шрамы спину опоясывающие да суставы больные, что сам Малюта Скуратов собственноручно кравчему крутил и плеткой по всему телу охаживал. Прошли уж обиды, забылось былое, кроме тех моментов близости, что уж не вернуть более, как и того, чей облик в памяти до дня самой смерти останется. Федор сидит на лавке голой, молиться пытается, да не выходило это у него никогда, так что он попросту прикрыл очи, голову понурив, да так в мысли свои глубоко ушел, что и не услышал шагов чужих. Не почуял он поначалу и как рядом с ним на лавку опустился кто-то, полами одежды своей касаясь, и лишь когда рука, тяжелая да горячая, ему на бедро опустилась, распахнул он глаза и увидел образ того, кто здесь, в ссылке без конца и без края, лишь во сне приходил. — Ваня? Глаза царя потускнели, нет в них больше задора и хмеля, борода еще пуще поседела, белее снега по зиме, а плечи широкие ссутулились совсем, словно груз, что несет на себе государь великий, не по силам ему стал. — Что ты здесь… Касается царь уст желанных перстами своими мозолистыми и слова более молвить не велит, к себе Басманова прижимая да по отечески по голове того гладя. Федор неуверенно обнимает того в ответ, неверящими глазами одежи богатые рассматривая, и чувствует он, как тело чужое дрожит в его объятиях, будто в рыданиях содрогается. — Не надо, Вань, будет тебе. Все прошло. Гневались бояре, когда прознали, куда государь выезжать стал да кого проведывать, но еще пуще гневаться они начали, когда вышел указ царский, где слово было молвлено про детей Федора Алексеевича: «И те им отца их вотчины, которые были в роздаче, все велел им отдати».