О глупцах и проигравших

I

Музыканты – жалкие существа, достойные сострадания.

На самом деле осознание того, что всё в этой жизни и всё в этом мире – временно, одновременно является и утешением, и проклятием. Вера в то, что после плохого обязательно наступит хорошее, становится надеждой, помогающей человеку преодолеть или пережить что-то. Все с упованием твердят: «Всё наладится». И даже если для кого-то это звучит как пустой звук в моменты особенного отчаяния, за это «всё обязательно будет хорошо» всё равно цепляются, как за последнюю тростинку. Люди верят в счастливый конец, и даже неважно, почему: потому ли, что большинство сказок заканчивается «и жили они долго и счастливо», или потому, что жизненный опыт научил человечество тому, что ничего, даже самое плохое, не может длиться вечно. Кто-то называет это справедливостью, кто-то – просто закономерностью, но факт остаётся фактом: убеждённость в том, что всё временно, помогает пережить ещё хотя бы один день, даже когда это кажется невозможным. Но то ли у всего всегда есть обратная сторона, то ли Чонгук просто любит себя накручивать, то ли он просто смотрит всегда в самую глубь вещей, но что правда, то правда: всё временно, и это отвратительно. Осознание того, что нет ничего в мире постоянного, отравляет чувство счастья, ведь как можно быть счастливым, зная, что это рано или поздно закончится? Как можно спокойно наслаждаться жизнью, просыпаться каждый день, млеть в руках любимого человека и отдаваться любимой же работе, зная, что в один прекрасный день это всё прекратится? Может, закончатся отношения, может, разрушится брак, может, свалится тяжёлая болезнь, может, произойдёт катастрофа – может произойти всё, что угодно: у судьбы всегда есть в рукаве парочка совершенно неожиданных сценариев. И вот так и получается: люди живут, вроде бы даже смеются и улыбаются, и вроде они даже благодарны, но всё же предчувствие неизбежной трагедии отравляет сердце и душу, и люди ворочаются в своей постели по ночам, тщетно пытаясь отогнать непрошенные мысли, но этот внутренний голос вовсе не отступает так легко, как хотелось бы. И Чонгук обычно в такие моменты любит загружать себя работой, пытается отвлечься или занимает себя просмотром фотографий Юнги в своей галерее (вот Юнги готовит, вот Юнги сидит, вот Юнги стоит, а вот он стоит рядом с Чонгуком, вот Юнги улыбается, вот видео, как Юнги смеётся, а вот он в совершенно дурацком новогоднем колпаке, в котором он выглядит просто очаровательно (потому что сам Юнги – очарователен)). Но затем у Чонгука всё правда рушится буквально в одно мгновение, и он выдыхает: – Блять. А потом, в лучших традициях жалкого человеческого существа, Чонгук обвиняет мироздание, которому, по-хорошему, просто плевать на таких мелких людишек, как он, в несправедливости.

***

Ладно, отойдём от такого тривиального начала и перейдём к такой же тривиальной биографии: если излагать жизнь Чонгука голыми фактами, лишёнными человечности, то получается такая вот клишированная история успеха, по которой можно снять убогий мотивационный фильм: мальчик из Пусана из бедной семьи пробивается сквозь тернии к звёздам и становится артистом. И вроде бы даже выходит, что у Чонгука есть свой эдакий счастливый конец: он создаёт музыку, выступает, зарабатывает хорошие деньги, а ещё вроде как встретил любовь всей своей жизни, которая даже ответила взаимностью. И тут можно пустить титры, а также скупую слезу и поверить в совершенную глупость, гласящую, что если упорно трудиться, то можно обязательно добиться успеха. Почему это глупость? Можно даже уточнить, что это не просто глупость, а глупость дерьмовая и до безобразия наивная. В мире работает буквально каждый, что бы эта работа не представляла собой от случая к случаю, но, как уже давно выявили великие экономисты мира сего, ресурсы ограничены, а желания безграничны, и к этому успеху пробиваются лишь единицы. И это не значит, что остальные всего лишь «не прикладывали достаточное количество усилий», это значит, что, оказывается, нужно что-то ещё, помимо упорной работы. Может быть, нужен талант, может, искренность, может, удача, а, может, праведность, но, в любом случае, всё это неважно, потому что это неумолимо и потому что в жизни нет никаких закономерностей. Есть лишь череда случайностей, а также вопли, обращённые к небу. А ещё есть вполне такой конкретный Чонгук. И про него СМИ любят говорить как о человеке, у которого «получилось». Но что у него получилось – непонятно. Потому что вроде все вокруг Чонгука твердят о его успехе, а успех – понятие такое размытое, а жизнь такая сложная, и нет никакой конечной точки, к которой можно было бы прийти. Есть лишь Чонгук, сердце которого дышит музыкой. И он пишет песни, любит, смеётся, плачет и подыхает в репетиционном зале, а потом падает в обмороки после концертов. И он идёт вперёд, подстёгиваемый чувством дикого страха: Чонгук панически боится не успеть. И не успеть на самом деле можно много чего, а не только попасть на автобус. Можно не успеть реализовать свои таланты, можно не успеть прожить жизнь, можно не успеть сказать главные слова. Можно не успеть встретиться, можно не успеть попрощаться, а ещё не успеть полюбить. В жизни столько этих глупых случайностей, а также моментов, которые отвлекают от самого главного. А ещё никто не знает, что это самое главное из себя представляет. И всё это так индивидуально и сложно, но большинство слишком глупы, чтобы рефлексировать, а другие бояться, что дорефлексироваться можно и до отчаяния, вызванного неизбежным осознанием того, что всё в мире непостижимо. В любом случае, Чонгук пытается жить так, чтобы потом не сокрушаться об упущенном времени. Может быть, он и ошибается, и упустить ничего и нельзя. Но, в конце концов, пусть у него и есть множество сожалений, Чонгук всё же прекрасно отдаёт себе отчёт: если бы у него был шанс начать всё сначала, он сделал бы всё точно так же. Возможно, слава на самом деле и зыбка, и неважна, и отвратительна, как и большинство людей, но то ли гениев всегда должны не признавать современники, то ли мечты рационалистов о торжестве разума так и остались мечтами, но тем не менее Чонгук понимает: пусть его поливают говном и не понимают, музыка ему всё ещё слишком дорога и она слишком прекрасна, для того чтобы сдаваться. А Чонгук ненавидит сдаваться. И проигрывать. Но потом он всё равно оказывается в команде проигравших, и это так несправедливо и жалко. И, выражаясь языком голых и отвратительных фактов, у Чонгук рвутся связки в коленном суставе прямо на концерте, но, поскольку факты, лишённые человечности, никогда не станут историей, мы не ограничимся только этим диагнозом. Как уже было отмечено, Чонгук – артист. Разумеется, он отправляется в мировые туры. И, безусловно, Чонгук чёртов перфекционист и никто не придирается к нему так же сильно, как он придирается к себе сам. Чонгук всегда стремится показать всё самое лучшее. Он репетирует, он игнорирует боли, он выжимает из своего тела невозможное, а потом проклинает себя за одну неправильно взятую ноту за весь концерт. Он танцует, поёт, как бешеный носится по сцене, а голова его пульсирует и раскалывается, но он улыбается, берёт чужие телефоны и снимает на них покрытое потом собственное лицо. Он улыбается, испытывает благодарность, а за кулисами жадно прижимает к своему лицу кислородную маску. Чонгук пытается отработать заплаченные фанатами деньги за концерт и отдать им даже сверх того. А потом всё становится как-то размыто. И всё происходит намного быстрее, чем Чонгук успевает всё осознать. Чонгук падает на сцене. Стадион, еще мгновение назад с воодушевлением подпевающий припеву, замирает в испуге. И Чонгук пытается подняться, машет рукой, мол, всё с ним в порядке. Нога дико болит, но боже, когда она у него не болела? Чонгук успевает проклясть себя в своей голове, он собирается быстро подняться и продолжить, будто бы ничего и не было. Но проблема в том, что подняться у Чонгука не получается. Он падает второй раз, и его правая нога отказывается слушаться. И на этот раз к нему подбегают бэк-танцоры: то, что изначально они приняли просто за нерасторопность, оказывается травмой. Чонгука подхватывают, он давит улыбку и ненавидит себя за такой позор на глазах у десятка тысяч человек. Его хотят увести за сцену, но Чонгук чувствует себя последним дерьмом, поэтому он просит вынести на сцену стул. И последние три песни в трек-листе он поёт сидя, продолжая улыбаться, пытаясь тем самым разогнать тревогу своих фанатов. А после концерта его везут в больницу, и Чонгуку страшно, и ему в одно и то же время хочется и позвонить Юнги, и не хочется тревожить его: Юнги сейчас спит далеко в Сеуле, в то время как Чонгук мотается по миру. В любом случае, Чонгуку делают рентген, его ногу внимательно осматривают, а Сокджин продолжает нервно и неудачно шутить, пытаясь тем самым скрыть собственную тревогу. Чонгук всех вокруг заверяет, что с ним всё в порядке, но потом ему на корейский переводят слова врача, и вдруг Чонгук уже не может контролировать выражение своего лица. Ему говорят про его коленный сустав, про его мениск (боже, Чонгук даже не знает, что это такое), но он улавливает из всего этого потока речи только одно – у него порваны связки и нужна операция. А после операции месяц нельзя двигать ногой, а потом еще месяцев семь потребуется для полного восстановления. И неожиданно Чонгук больше не может дышать, и ему хочется сказать, что это какая-то ошибка, но Чонгука по больнице везли в инвалидной коляске, так что, наверное, врачи не ошибаются. Чонгук – артист. У него тур, промоушен, скоро камбэк, и он не может позволить себе лежать на диване и смотреть на свою тупую ногу, решившую подвести его в самый ответственный момент. И он буквально потерян. Неужели ему придётся отменить концерты? А как же фанаты? А как предстоящий альбом? А как выступления? Почему его глупые связки решили порваться именно сейчас?! Но Чонгук оказывается «безрассудным и безответственным долбоёбом» (цитата Юнги), и он принимает решение провести остаток концертов сидя на стуле, а после тура уже заняться ногой. В конце концов, может, он и не будет танцевать, но у него всё ещё есть голос, и Чонгук надеется на то, что людям этого будет достаточно. Уже было сказано про то, что человеческие желания бесконечны, но Чонгук всё ещё пытается себя убедить в том, что неблагодарных ублюдков меньше, чем тех, кто желают ему скорейшего выздоровления. Чонгук, правда, всё ещё ненавидит себя и винит себя в том, что подвёл фанатов, но, видимо, вот она цена успеха или эта глупая обратная сторона медали. Это всё так жалко, боже.

II

Не заблуждаться – вот величайшее из несчастий!

Как иронично и жалко – у Юнги есть талант к музыке, а также твёрдая вера в то, что заниматься ею совершенно бессмысленно. И, наверное, есть тонкая грань между тщеславием и осознанием тщетности бытия, но Юнги никогда не был самодовольным. Он просто здраво смотрел на вещи, и он просто понимал, что смысла делиться своей музыкой нет никакого: ты можешь получить только чувство зависти от того, что твои показатели хуже и ниже, чем у других артистов, а также ты лишь встретишься с непониманием и искажением твоих же слов. И второе даже страшнее. Возможно, если бы Юнги встретил Чонгука позже или не встретил бы его вообще, то Юнги бы продолжил выкладывать музыку на SoundCloud. И, кто знает, может это к чему-нибудь и привело. Но Юнги встретил Чонгука в самом начале своего творческого пути, и прежде, чем количество прослушиваний его песен успело бы перевалить за трёхзначное число, он увидел всю ту мерзость, которая неизбежно следует за славой. Может, Юнги и слабак, и трус, но он заключил сделку с собственной совестью, убедив себя, что работа продюсера и тень собственной студии его полностью устраивают. И если Юнги иногда хочется подсесть к микрофону и записать рэп, то он просто заходит в Twitter и видит, как Чонгука ненавидят даже за то, что он покрасил волосы. Юнги отпускает. Может, любовь к музыке его и не отпустила, но Юнги осознаёт: лучше ему мучатся от того, что его так никто и не услышал, чем смотреть, как его не поняли. Люди глупы, и самое убогое, что глупцов – большинство. И самое обидное – Юнги не наивный придурок, который будет стремиться изменить мир вокруг себя своей музыкой. Всё, что он может получить, – это жалкие деньги, ненависть, осуждение и коверканье собственных текстов. Юнги уважает Чонгука. И Юнги искренне не понимает, почему Чонгук ещё не сломался. Вряд ли Чонгука можно назвать простодушным, наивным и доверчивым. И Чонгук тоже видит то, как его поливают грязью все, начиная с жюри премий и заканчивая мелкими журналистами и простыми пользователями. И Чонгуку тоже больно, когда ему ставят в вину то, что он не совершал, люди, не умеющие пользоваться Google-переводчиком. Но то ли в Чонгуке любви к музыке слишком много, то ли того же упорства, то ли он увидел всю обратную сторону славы слишком поздно, когда уже нельзя было отступить. Но факт остаётся фактом: Чонгук из раза в раз решается выйти на сцену, а Юнги бьёт ладонью по столу в собственной студии и старается игнорировать тетрадь с лирикой для своих песен. Все говорят, что красота требует жертв, но не все знают, что искусство и есть истинная красота. И искусство требует даже не жертв, а самосожжения.

***

Общими идеями мы описали суть вещей, теперь можно вернуться в то сладостное время, когда Юнги было семнадцать, он встретил Чонгука, предал музыку и разочаровался в человечестве. Неплохо для молодого парня, не так ли? Что ж, ему тогда было очень плохо. Юнги родился в Тегу, у него был старший брат, и поэтому у него были проблемы с самооценкой. И нет, старший брат его никак не унижал, не обзывал ничтожеством и не заставлял мыть за собой посуду (хотя, сказать, что они совсем не ругались, тоже нельзя, но это нормально для братьев). Юнги сам думал, что он хуже своего брата, потому что сам же с ним себя постоянно сравнивал. Хён такой красивый, высокий, с широкими плечами и отличными оценками. Учителя его хвалили, он ответственно подходил к учёбе и никогда не забывал вынести мусор. В средней и старшей школе он был старостой класса, а первое, что Юнги слышал, приходя в новую школу спустя пару лет после брата, от преподавателей – это «Ты Мин Юнги? Это твой тут старший брат учится, да? Ну, надеюсь, ты будешь брать с него пример. Такой хороший мальчик». Что ж, Мин Юнги хорошим мальчиком не был. Он прогуливал уроки физкультуры, потому что у него получалось хорошо играть в баскетбол, а не сдавать нормативы по прыжкам в высоту. Старостой класса он тоже не был, и он получал низкие баллы за тесты не потому, что он не готовился, а потому, что он нервничал так сильно, что делал самые глупые ошибки. Юнги плохо выполнял домашние задания, точнее, делал только половину. А виной всему – фортепиано. Юнги обожал музыку, горел ею. И хоть родители не запрещали ему разучивать новые сонаты и выступать на школьных концертах (хоть за что-то его тогда хвалили учителя), но они просили Юнги «серьёзнее относиться к учёбе», ведь музыка может быть увлечением, хобби и причиной нескольких грамот на полке, но никак не делом всей жизни. И когда родители умильно утирали слёзы со щёк, стоило старшему брату высказать своё желание стать адвокатом, Юнги кусал нижнюю губу и не знал, как сказать, что хочет стать артистом. Юнги писал песни. Был убеждён (и не совсем безосновательно), что лирика у него чудесная, искренняя и полная высоких идей. Юнги пробовал создавать биты, и опять же, ему казалось, что это – его судьба и предназначение. Юнги мечтательно представлял, как собирает стадионы, но пока он лишь послушно собирал рюкзак в школу и говорил отцу, что подумает над тем, что ему, возможно, стоит поступить на врача. Юнги никаким врачом быть не хотел. Он писал тексты каждый день, в его голове, точнее нет, даже в душе рождалась музыка. И это было искренне, прекрасно и немножко наивно. И Юнги решил, что чтобы не быть голословным и чтобы родители поняли, что выбор Юнги очень даже серьёзен, нужно начать выкладывать песни на SoundCloud. Что ж, его песни не набрали прослушиваний от слова совсем, Юнги получил только четыре комментария (два из них – от друзей), но он сжал кулаки и твёрдо решил продолжить. У Юнги на SoundCloud было около десятка песен, когда он за ужином, устав уже волноваться, представляя разговор с родителями, выпаливает: – На этих выходных я уезжаю в Сеул. Я прошёл прослушивание. Тогда брата не было, он, как и подобает самому лучшему сыну на свете, сидел в библиотеке и учился. Зато был отец и была мать. А Юнги упорно смотрел на свою миску с рисом, потому что ему банально было страшно поднять глаза. Мать начала что-то причитать, но, скорее, она не ругалась, а просто волновалась: как так её дорогое и ещё совсем маленькое дитятко поедет в столицу и будет там совсем одно. Что до отца, то он сначала долго жевал кусок мяса и пытался сдержаться, а потом, всё так же пытаясь оставаться спокойным, прочитал Юнги лекцию о том, что музыка – это несерьёзно, что он лишь потеряет несколько лет в своей жизни в тупом агентстве и не заработает ничего, кроме долгов. Но у Юнги тогда были глупые идеалы и глупая же убеждённость в том, что искусство стоит того. И Юнги горячо доказывал, что музыка для него – не пустой звук. Он бы даже включил отцу свои песни, но он вовремя вспомнил о наличии нецензурной лексики в текстах, поэтому Юнги только ограничивается тем фактом, что он уже выпустил несколько композиций. Отец поджал губы, отправил Юнги в комнату «подумать над своим поведением», а после Юнги лишь несколько дней даже не заикался о своих планах, родители решили, что дурь прошла из головы младшего сына, а потом в субботу Юнги отправился играть в баскетбол с друзьями, но сел на поезд до Сеула. Об этом родители узнали уже по приезде Юнги в большой город. На него орали через трубку, грозились приехать и требовали немедленно вернуться обратно. Но Юнги было семнадцать, и у Юнги были слепые надежды, поэтому он впервые в жизни проявляет такую твёрдость и решимость, которой от него просто не ожидали. И скорее от удивления, чем от смирения, родители сдались, лишь бросив напоследок то, что Юнги вычеркнут из завещания, и что, когда Юнги же выкинет агентство, пусть Юнги не смеет возвращаться домой. У Юнги текут слёзы по щекам, он в каком-то переулке неподалёку от общежития, ему страшно находиться в чужом городе, в котором у него нет ни друзей, ни знакомых, но Юнги шипит в трубку (он не может сказать громче, потому что боится, что его голос может сорваться): – Да пожалуйста, – обрывает разговор и начинает жизнь с чистого листа.

***

Жизнь с чистого листа оказывается хуёвой и очень тяжёлой. Юнги, конечно, знал и догадывался, что в жизни ничего не может быть легко, но он даже представить себе не мог, что всё на самом деле так сложно. Юнги устраивается на подработку, переводится в новую старшую школу, живёт в одной комнате ещё с пятью людьми, тренируется и пишет песни. А ещё Юнги первый раз в жизни влюбляется. Чонгук на пару лет старше, у него ангельский голос, у него глаза горят, будто бы в них рассыпались галактики, и смех у него такой, что у Юнги замирает сердце. Юнги с Чонгуком практически не пересекаются: Чонгук пропадает на занятиях по вокалу, а Юнги у нас вроде как рэпер. Чонгук работает так много и в общежитие иногда даже не приходит ночевать, от усталости вырубаясь в репетиционном зале. Компания их – маленькая, и на грани банкротства. Но когда Юнги только пришёл, Чонгук уже стажировался несколько лет и уже был решён вопрос с его сольным дебютом. Поэтому Юнги молча и с восторгом наблюдает издалека, иногда лишь тайком оставляя Чонгуку обеды и так же украдкой смотря, как Чонгук танцует. Но самые прекрасные моменты для Юнги наступали тогда, когда он слышал чужой прекрасный, чувственный и искренний голос. И Юнги вот так вот понимает, что есть любовь, и исписывает лист за листом своими признаниями. А потом Чонгук дебютирует, и Юнги радуется ровно до того момента, пока не заходит в Интернет пролайкать все видео и записи с Чонгуком, а также настрочить с нескольких аккаунтов комментарии о том, какой же голос у Чонгука великолепный и какие у него прекрасные танцы. Юнги даже официально покупает альбом, всеми силами пытаясь поддержать Чонгука, а в школе на переменах будто бы невзначай упоминает недавно дебютировавшего айдола. Но Юнги заходит в Интернет. Видит кучу говна, ехидные насмешки и слухи о том, что Чонгуку даже не выделили гримёрку и готовиться к выступлению ему пришлось в коридоре. Чонгуку пророчат провал, говорят, что его компания полна наивных долбоёбов, если там в совете директоров кто-то поверил, что полного банкротства им поможет избежать «молоденький мальчик с симпатичным лицом и песнями-жалкими пародиями на * (тут разные люди писали либо названия мужских групп, либо имена сольных исполнителей, но всех этих артистов, которых якобы копирует Чонгук, объединяло то, что они были из больших агентств и очень популярны)». И Юнги давится от возмущения, и ему дико обидно, потому что от плагиата у Чонгука только то, что он тоже парень и он тоже поёт. И Юнги хочется плакать, потому что он знает, как много Чонгук работал. Чонгук сам писал песни, сам оставался на ночь в репетиционном зале и сам же вылавливал продюсеров, желая в очередной раз перезаписать вокал. И Юнги ругается со всеми в социальных сетях, стримит песни и смотрит на чужую вымученную улыбку, когда он встречается с Чонгуком в коридорах. Юнги хочется выть.

***

Со временем улучшаются отношения Юнги и Чонгука, но не отношение людей к Чонгуку же. Чонгука продолжают обвинять в плагиате, ему продолжают пророчить провал и компанию обвиняют в манипуляциях с продажами альбомов. Чонгук угощает других трейни фруктами, которые ему подарили фанаты на первом фан-митинге. Чонгук улыбается, усердно работает и сжимает кулаки. А у Юнги жалкая сотня прослушиваний на SoundCloud, отсутствие отдачи и неуверенность в том, что ему на самом деле стоит продолжать выпускать музыку. А потом Юнги говорят о его предстоящем дебюте, и Юнги неожиданно сам для себя выпаливает: – А можно мне просто остаться в качестве продюсера? У Юнги были сомнения насчёт того, стоит ли ему выкладывать музыку самостоятельно. У Юнги были сомнения насчёт того, что его ждёт успех. Но в тот момент, когда ему предлагают заветный выход на сцену, Юнги вдруг понимает, что все эти жертвы ни черта не стоят. И да, роль в этом сыграло то, что буквально прошлой ночью Юнги плакал от обиды – Чонгук рассказал ему, что творилось за кулисами музыкального шоу. И пусть Юнги так хочет того, чтобы у Чонгука всё получилось; и пусть Юнги продолжает стримить его песни и его клипы, Юнги чётко понимает: если он выйдет на сцену, то он не справится. И пусть родители будут самодовольно ухмыляться и утверждать, что они были правы, Юнги всё равно не планирует возвращаться в Тегу и он не планирует отказываться от музыки полностью. Просто Юнги выбирает безопасную темноту студии и своё имя в кредитах, но Юнги не выбирает самоубийство. А смотря на Чонгука, Юнги убеждается: дебютировать означает подписать себе смертный приговор. И, может, все вокруг и любят говорить, как это важно – не сдаваться, но Юнги понимает, что либо он сдаётся сейчас и сохраняет хоть крупицы уверенности в себе, либо он тонет в океане всеобщей необоснованной ненависти и осуждения и проигрывает тем, кому либо посчастливилось оказаться в больших компаниях, либо тем, кто штампует клишированные песни, с восторгом принимаемые общественностью. Юнги становится продюсером, Юнги пишет песни и любит Чонгука. Юнги ненавидит человечество, горит музыкой и смотрит на жалкие несколько комментариев на SoundCloud и понимает, что этого – недостаточно, для того чтобы он продолжал. В конце концов, всем хочется быть услышанным, и нет ничего отвратительного в том, что Юнги тоже хочет признания. И что ж, нет хоть крупицы этого самого признания, значит, нет и музыки. И Юнги теряет свой голос ещё до того, как успевает открыть рот.

III

Только для того, чтобы приобрести известность отца, надо стать искуснее его.

Путь Чонгука к заветной славе и к тому, что другие люди могут определить как успех, был тяжёлым. И этот же путь не становился и не становится легче: чем больше людей узнают о Чонгуке, тем больше его ненавидят. Да, у него высокие позиции в чартах, награды и распроданные стадионы, но ещё у него пожелания смерти, оскорбления и постоянные унижения. Иногда Чонгук пытается себя успокоить: ненавидят в этом мире всех. И оскорбляют тоже всех. Но Чонгук тоже не слепой и он тоже не идиот, и он прекрасно видит, как с ним обходится медиа, фанаты других групп и простые пользователи Интернета. И пусть следующие несколько абзацев можно объединить до простого «люди – говно», эти абзацы всё равно будут написаны в пустой надежде на то, что это что-то изменит. Чонгук – из маленького агентства, а медиа, которые получают подачки от больших компаний, незачем было писать о нём что-то хорошее. Его песня попала в чарты? Он взял десан? Он выпустил альбом? Он распродал стадионы? Нет, об этом статьи будут висеть где-нибудь на третьей странице, а вот давайте на главную страницу поместим обвинение Чонгука в плагиате. И пусть обвинение безосновательное, и пусть даже нефанаты Чонгука это понимают, обвинение всё равно будет гореть ярким заголовком, ведь он не из большого агентства. Чонгук из маленькой компании? Что ж, значит, он жалко пытается подражать артистам из больших агентств. У Чонгука мокрые волосы? Он надел чёрную толстовку? Он самостоятельно написал песню? Плагиат! Копирование! Ему до уровня других артистов, как до Луны! Эта ненависть такая желчная, жалкая и отвратительная, но она есть, и она всё ещё задевает Чонгука. И пусть его продажи лучше, пусть его позиции в чартах выше, пусть наград у него тоже больше, он всё ещё «жалкая копия» и он всё ещё не годится даже в подмётки другим артистам, которые в начале пути Чонгука смотрели на него так презрительно и с таким отвращением, и продолжают смотреть на него так же, только теперь добавились ещё их шепотки о том, что Чонгук зазнался. Чонгук из Кореи и поёт на корейском? Что ж, значит, никаких радиопроигрываний он не получит, и неважно, что песни находятся в топе. Зато Чонгук получит вопросы о том, когда он выпустит альбом на английском и с кем из западных артистов он хочет коллаб. Чонгук коллаб ни с кем не хочет, он хочет, чтобы к нему не относились пренебрежительно только из-за того, что он поёт на другом языке. Чонгука ненавидят за то, что он говорит на корейском, над Чонгуком смеются, когда он говорит на английском. Его слова неправильно переводят, и люди, конечно же, обвиняют его во всех смертных грехах, а объяснения о том, что перевод – некорректный, все игнорируют. Но зато люди уверены, что «если бы эта песня была на английском, я бы добавил её к себе в плей-лист» – пиздец, какой комплимент. Чонгук это комплиментом не считает. Чонгук видит, как его презирают и за границей, и в родной стране. Чонгук видит, как его оскорбляют, как ему желают смерти, как ему говорят не красить волосы, красить волосы, не носить такую одежду, не делать татуировки, не отращивать волосы, не стричь волосы именно так, не говорить о политике, говорить о политике, жертвовать деньги, не хвастаться тем, что он жертвует деньги. Ненависть людей противоречит сама себе, но Чонгук не может просто посмеяться над чужой глупостью, он не может. Его это задевает, ему больно и обидно. И он старается замечать те прекрасные вещи и хештеги, которые выводят его фанаты, но иногда Чонгук думает, что всего это недостаточно, чтобы перевесить чашу весов с человеческим отвращением. Чонгук вообще даже не уверен, что это «достаточно» когда-нибудь наступит.

***

Чонгуку приходилось работать больше остальных просто для того, чтобы с ним считались хотя бы немного. Чтобы о нём написали что-то хорошее, ему нужно было добиться таких результатов, которых не было ни у кого. И то, это всегда одна маленькая статья среди моря похвалы кому-нибудь другому артисту из большого агентства. И нет, Чонгук не считает, что другие айдолы не работают и ничего не делают. Но просто Чонгуку пришлось добиваться того, что остальным давалось просто так. И Чонгук наивно полагал: если он получит премии, если его продажи превзойдут продажи других, то его наконец признают. Но «нет наград – нет мнения» сменилось на «награды ничего не определяют, главное – творчество». А у Чонгука творчество было с самого начала, он вырывал душу и вкладывал её в песни, а её выбрасывали на помойку только потому, что эта душа поёт на другом языке, или потому, что эта душа посмела взобраться туда, куда артистов из маленьких компаний никто не звал. Чонгук борется, он борется, и он боролся. За право выступить, за право исполнить песню, за право выпустить эту песню. Он терпел унижения, он улыбался в камеру, когда его на эту же камеру унижали. Он отвечал на глупые и повторяющиеся вопросы. Он игнорировал злость и ненависть и давил фальшивую улыбку. Чонгук всегда был благодарен своим фанатам. Он всегда был благодарен Юнги. Он видел, как много ему дарят и как много ему дают. Но также Чонгук видел, как много он не получает и не получает по совершенно несправедливым причинам. И Чонгуку обидно. И хочется кричать, но он просто продолжает выпускать музыку, потому что музыка стала не только страстью, любовью и убийцей, но и единственным, что есть у Чонгука. Чонгук иногда хочет всё бросить. Да даже не иногда, а практически каждый день. Но каждый же день он выбирает музыку, и причин её бросить у него на самом деле даже больше, чем причин продолжить жить ею, и Чонгук боится, что однажды у него не хватит сил, решимости, любви и воли на то, чтобы открыть глаза и продолжить петь. Чонгук боится потерять голос, поэтому в отчаянии он его практически срывает.

***

Почему же Чонгук хочет бросить музыку? Ему кажется, что это не стоит того. Его ненавидят, его оскорбляют, его презирают, осуждают и обсуждают. В его личную жизнь врываются, его же жизнь искажают. От него требуют так много, намного больше, чем Чонгук может дать. И чем Чонгук когда-либо даст. Да, его песни слушают, да, ему пишут письма, да ему дарят любовь, да, на полках в его доме стоят награды, но тысяча положительных комментариев не скроют тысячу оскорблений. Жить музыкой банально тяжело, невыносимо и выматывающе. Чонгук боится, что каждый последующий релиз будет хуже предыдущего. Чонгук боится, что его музыка не понравится, что его музыка окажется непонятой. Чонгук боится, что он испишется. Чонгуку кажется, что он уже исписался. Иногда слова так и рвутся из него, иногда слова сами ложатся на бумагу, иногда бит создаётся сам, иногда мотив рождается просто так. Но, боже, как часто Чонгук глупо сидел за столом, смотрел на белый лист и не мог выдавить из себя ни строчки, а то, что он выдавливал, было так фальшиво и убого, что сразу же отправлялось в мусорку. Сколько дней он бесцельно провёл в студии, сколько раз от отчаяния он загонял себя танцами настолько, что потом не мог встать с пола. Сколько раз он с отвращением слушал свои наработки, и сколько раз он думал, что они хорошие, но с отчаянием понимал: они никогда не станут полноценной песней, потому что Чонгук потерял тот огонь, в котором они изначально родились. Чонгук не бросает музыку, потому что без неё ему страшно и одиноко. И потому что если он бросит музыку, то он потеряет себя, а пока он лишь отрывает маленькие кусочки своей души, бросает людям на порицание и неумолимо приближает тот день, когда его душа и талант закончатся, и у него не останется ничего, кроме воспоминаний, горького осознания собственной беспомощности и жалкого ожидания последнего дня, который должен подарить облегчение. Или не подарит. Кто вообще разберёт это мироздание. В какие-то дни Чонгук с предвкушением едет в студию, в какие-то дни он выхватывает тетрадь и быстро кривым почерком пишет лирику, в какие-то дни он записывает родившуюся мелодию на диктофон. В какие-то дни Чонгук бесцельно крутится в кресле и добивает себя комментариями в Twitter. В какие-то дни он горит на сцене и купается в любви, а потом наступают дни, когда Чонгук лежит на кровати, со злостью смотрит на свою правую ногу и ненавидит себя даже больше, чем музыку. Наступают дни, когда его жизнь рушится.

IV

– Вы совершили прекрасный поступок. – Я совершил глупость, с вашего разрешения.

Юнги действительно создаёт восхитительную музыку, и это не самодовольство. Да, Юнги совершенно объективно и честно может сказать: его песни – хороши. Конечно, это не отменяет того факта, что большую часть из них он чертовски ненавидит, но обычно эта часть хранится в папках на компьютере, а не выпускается в чужих альбомах. И Юнги может сказать, что его песни – хороши, не только потому, что они становятся хитами, занимают высокие позиции в чартах и получают награды. Юнги может сказать, что его песни – хороши, потому что он говорит в них правду. Да, Юнги не отрицает и никогда не отрицал того, что он работает в команде. Нигде в кредитах не стоит только одно его имя хотя бы по той причине, что кому-то эту песню нужно пропеть. Юнги работает с Намджуном. Юнги работает с Хосоком. Юнги работает с Чонгуком, в конце концов. Юнги всё ещё пишет песни для Agust D, и эта та слабость, от которой он очень хочет избавиться, но от которой избавиться он никак не может. Казалось бы, у Юнги есть всё, о чём он так мечтал в свои семнадцать лет: у него есть награды «Продюсер года», артисты всё с благодарностью повторяют его имя, получая заветные статуэтки на премиях, на его Инстаграмм подписано довольно много людей, желающих найти в его постах не только спойлеры к новым релизам, но и просто тех, кто думает, что у Юнги хорошо получается создавать музыку. И это делает немного больно, потому что на SoundCloud за столько лет к тому жалкому десятку выложенных песен добавилось всего лишь несколько комментариев. И то, что Юнги давно перестал быть Agust D, не значит, что Юнги всё ещё не обновляет в предвкушении свою страницу на музыкальной платформе в надежде на то, что кто-то напишет «Классные песни, чувак. Хотелось бы, чтобы ты выпустил что-нибудь ещё». И пусть это «хотелось бы» на Юнги сказалось бы давлением в виде спешки и боязни не оправдать человеческих ожиданий, это «хотелось бы» стало бы толчком и поводом для того, чтобы Юнги включил микрофон не чтобы записать голос чужой, а чтобы записать голос свой. Но ему пишут в Инстаграмме. Ему пишут, что песни – восхитительны, что его музыка прекрасна, а Юнги в голове стучит это глупое, отвратительное и полное ложных надежд «а что, если?». А что, если бы Юнги продолжил выкладывать музыку? А что, если Юнги бы стал айдолом? А что, если бы он писал музыку для себя, а не для других? А что, если бы его аудитория не ограничивалась одним Чонгуком, который неизменно получает признания в любви, выраженные в трепетных мелодиях? И это не значит, что Юнги не хочется ничего писать для Чонгука, ради Чонгука и о Чонгуке. Это значит, что Юнги слишком гениален для того, чтобы запереться в студии, прикрыться чужими именами и с ненавистью смотреть на иконку SoundCloud, спрятанную в одной из папок на своём телефоне.

***

Юнги знает: если он выложит свою собственную песню сейчас, то он получит гораздо больше отдачи, чем когда ему было семнадцать. Юнги знает: одно его слово – и Чонгук порекомендует его новую композицию в Twitter, и пожалуйста – вот она, заветная популярность. Юнги всё это знает, но Юнги никогда так не сделает, потому хуже безызвестности может быть только покупная слава. Юнги – не паразит. И у него есть гордость, и у него есть это ёбанное человеческое достоинство. И он не собирается выезжать за счёт известности своего парня, который жертвует всем, в том числе, и своим здоровьем, ради того, чтобы быть там, где он есть сейчас. И Юнги тщеславно хочет, чтобы его музыку слушали, потому что она хорошая, искренняя, правдивая, делающая больно, но дающая надежду. Юнги не хочет, чтобы его музыка была ссылкой в чужом твите. Юнги хочет, чтобы его музыка была чем-то большим, чем просто чья-то рекомендация.

***

Может, Юнги правда ошибся, решив, что ему не стоит дебютировать. Да, зато у него сейчас нет беспочвенной ненависти, да, никто не следит за каждым его шагом, да, никто не радуется смерти его родных, да, никто не вырезает его выступления с трансляций, да, никто не предвкушает его провала, да, ему не приходится отменять концерты из-за покушений. Да, да, да и ещё раз да. Но вот он, ёбанный и глупейший парадокс Вселенной: никто и ничто в этом мире не создано просто для себя. «Просто для себя» можно пойти и купить любимые конфеты и съесть их за просмотром дорамы. «Просто для себя» можно выйти прогуляться и «просто для себя» можно заказать доставку еды, а не стоять у плиты. Но это – вовсе не вся жизнь целиком, это отдельные эпизоды необходимого одиночества, в разумных количествах требующегося каждому человеку. Но то ли праведные люди были правы, говоря, что нужно всегда помогать ближнему своему и что предназначение человека заключается в том, чтобы служить другим, то ли всё на самом деле сводится к простой формуле «человек – социальное животное»*, но факт остаётся фактом: жить «просто для себя» не только невозможно в устоявшемся общественном порядке, но и неудовлетворительно для самой человеческой натуры. Вот возьмём Юнги, маленького человека с большим талантом и с вполне себе таким конкретным предназначением. Юнги был создан для музыки (если вообще, конечно, уместно и правильно говорить, что каждый человек создаётся с какой-то определённой целью, но мы примем это утверждение на веру, во-первых, потому что жить так банально легче (согласитесь, убеждённость в том, что не всё в мире бесцельно и хаотично, вселяет какую-то надежду, без которой человек не может существовать в принципе), а, во-вторых, потому что мир слишком прекрасен, сложен и упорядочен для того, чтобы быть просто какой-то непонятной и не очень удачной шуткой Вселенной. Пусть жизнь всё ещё несправедлива и пусть люди всё ещё моральные уроды, этому можно найти объяснение либо в религии, либо в несовершенстве человеческой натуры, которую нужно признать и сообразно которой нужно действовать во имя достижении благой цели, ибо «надо быть подобным лисе, чтобы уметь обойти капканы, и льву, чтобы отпугнуть волков»**, как утверждал Макиавелли, но мы тут пишем не про исключительных государей, а про обычных людей, поэтому лирическое отступление, вряд ли удачное и вряд ли ценное, заканчивается и сменяется повествованием). Так вот, Юнги был создан для музыки. Он был создан, чтобы писать песни, говорить посредством мелодий и влюблять в чистое искусство. Он был создан, чтобы отстаивать правду, идеалы и вырывать собственную душу, чтобы вложить её в переполненную искренностью и болью лирику. Он был для этого создан, и… он от этого пути отказался. Нет, конечно, ему не хватило духу предать музыку полностью. В конце концов, Юнги там не какой-нибудь юрист, а музыкальный продюсер. Но он музыкальный продюсер, а не артист. Он пишет тексты для других, а не для себя. Он подгоняет своё творчество в рамки чужих концептов, чужого стиля и чужих пожеланий. Он растрачивается на бессмысленные, легко поднимающиеся в чартах и так же легко забывающиеся и сменяющиеся треки, которые можно включать в клубах, а не в одиночестве своей комнаты, когда человек остаётся наедине со своими мыслями и болью (конечно, это не значит, что Юнги не пишет чудесную музыку для других, но, скажем так, если бы он писал музыку для себя, то добрую половину того, что он выпустил, он не то чтобы не написал, а даже бы не подумал написать). Он предал свой талант, и тем самым он сделал себе даже больнее, чем ему бы сделала нищета и отказ общества его слышать. Во втором случае Юнги был бы хотя бы честен с самим собой. А честность есть не что иное, как истинная добродетель. Юнги попытался заключить сделку с совестью и в итоге ненавидит себя. Но с каждым прожитым не музыкой днём к этой самой музыке вернуться всё сложнее и сложнее. В начале пути всем необходим какой-то запал и максимализм, обусловленный молодостью. Потом это должно перерасти в огонь, который человеку необходимо научиться не только контролировать, но и поддерживать. Но Юнги свой семнадцатилетний запал разбил об испуг, страх и сочувствие Чонгуку. Юнги решил, что всё не стоит того. И Юнги пошёл по лёгкому пути, который никогда не бывает правильным. А теперь Юнги скован званием «продюсер»; теперь Юнги не хватает решимости начать всё заново и теперь Юнги, вкусив хоть какие-то плоды признания и славы, не сможет удовлетвориться меньшим, а это очевидно (и самому Юнги в том числе), что в начале его творческого пути (если он таковой, конечно, начнёт) его будут ждать те же жалкие четыре комментария на SoundCloud, которые должны стать испытанием. И они должны стать испытанием для осознания простой истины: если ты можешь своими делами, творчеством и словами (в случае Юнги – музыкой) помочь хотя бы одному человеку, то этого уже достаточно. Человечество вечно гонится за бешеными цифрами и гигантскими масштабами, и пусть высокие продажи – это хорошо, это не значит, что прекрасное дело стоит бросать, если этих высоких продаж нет. Праведники любят говорить о пище духовной, мы тут скажем, что если вы зарабатываете миллионы, сожалея каждый день о том, что не пошли по другому пути, то вы – глупец. Да, в капиталистическом обществе деньги нужны, важны и необходимы, чтобы выжить. Но выживает каждая тварь на этой земле, нужно стремиться жить, а не существовать. И пусть огромное количество людей рождается за чертой бедности и вынуждены начать зарабатывать в девять лет, жить всё ещё можно. Достаточно просто слушаться своего сердца. Вот Юнги не послушался. Зато сейчас им могли бы гордиться его родители (если бы, конечно, Юнги с ними общался). И они могли бы сказать, что он совершил прекрасный поступок, не подчинившись их воле и выбрав музыку, пусть и не в том виде, в котором Юнги хотел изначально. А что до Юнги? Он не просто считает, он знает, что он проебался. И даже то, что он встретил настоящую любовь, не может служить для него утешением, потому что Чонгук служит каждый день безмолвным напоминаем о том, что Юнги мог бы так же зажигать потухшую надежду в душах других людей. Юнги ничего не зажигает. Юнги прячется в темноте. Юнги выбирает стоячую воду вместо океана. Юнги ошибается.

V

Мы думаем, что управляем судьбой, а на самом деле она всегда управляет нами.

Жизнь состоит из нелепых случайностей: то ли эти случайности должны быть каким-то испытанием, чтобы человек что-то понял и осознал; то ли эти случайности должны наставлять на путь истинный; то ли они заставляют работать великую машину под названием «жизнь» и служат своеобразным толчком. В принципе, что в этом случае, что во многих других, ответ совершенно неважен. Знаете, как говорят, имеет значение не цель, а ваш путь? И тут ещё любят добавлять, что жизнь есть не что иное, как путь? Ну, мотивационные речи мы оставим всем эти псевдофилософам, которые штампуют книжки про продуктивность и обещают, что если начать вставать в пять утра и заниматься йогой, то вы возглавите список Forbes. Весьма вероятно, что никакой список Forbes вы не возглавите, да это и хорошо. Но нас тут волнует Чонгук, с которым произошла даже не случайность, а неприятность (ладно, Чонгук описал это всё красочным «пиздец» и, в общем-то, его можно понять). Но что есть, то есть: Чонгук ложится в больницу на операцию. Чонгук возвращается из тура, на первой встрече с Юнги в машине у аэропорта получает не только тёплые объятия и поцелуи, но и множество укоров, обусловленных любовью и искренним волнением. Чонгук пытается отшутиться, и всё разрешается переплетёнными руками, губами на шее и клятвенным обещанием сейчас же лечь в больницу. Преимущества быть богатым: все обследования и необходимые анализы Чонгук сдаёт довольно быстро. А потом несколько дней пролетают незаметно, но очень выматывающе: в больнице Чонгук по новой сдаёт все анализы, выслушивает много-много раз рекомендации врача, который навещает Чонгук в пару раз чаще, чем остальных пациентов, а потом ещё скованно и неловко просит автограф для своей дочери. Чонгук подписывает альбом, улыбается и очень хочет спать. Главная неприятность операции? Ну, кроме того, что месяц после неё Чонгуку нужно будет лежать на диване и ни в коем случае не сгибать ногу? Чонгук надеялся на общий наркоз, но ему обеспечивают лишь местную анестезию. И пусть Чонгук ничего не чувствует и пусть экран, в который с такой внимательностью смотрят хирурги, повёрнут так, что Чонгук ничего увидеть не может, всё равно немного неприятно и волнительно лежать на операционном столе и понимать, что где-то в бедре у тебя берут сухожилия, чтобы при их помощи восстановить порванные связки в коленном суставе (ну, насколько из разговоров и объяснений понял Чонгук). И если до этого Чонгук был занят прохождением различных процедур, а также выслушиванием ворчания Юнги (так он справляется со стрессом и волнением), собирающим Чонгуку вещи в больницу, что Чонгук не мог винить во всём мироздание и ненавидеть себя за то, что он не выступил так достойно на своих последних концертах, как фанаты того заслуживают, то местная анестезия позволила всем непрошенным и ядовитым мыслям вернуться в голову Чонгука. Чонгук пытается отвлечься, смотрит на стены и на свои пальцы рук, он думает о Юнги, ждущем в коридоре, и о том, что он закажет в ресторане, когда выпишется (Сокджин пообещал его угостить, а это значит, что Чонгук закажет всё самое дорогое, просто чтобы позлить друга, тщательно столько лет выполняющего обязанности менеджера). Но как невозможно контролировать судьбу, так нельзя убежать от самого себя. Вот Чонгук с болью кусает губу, потому что ему стыдно перед фанатами, которые ожидали увидеть зажигательные танцы, а получили только сидящего на стуле Чонгука и бэк-танцоров. Вот злость на то, что Чонгуку месяц придётся тупо пролежать на диване. Вот обида на весь мир. Вот воспоминания о хейтерских комментариях. Вот сожаления о том, что в свой следующий камбек Чонгук будет сидеть дома, а не выступать перед фанатами. Вот Чонгук пытается себя утешить тем, что лучше уж выпустить альбом с промоушеном в виде селфи в Twitter и официальным заявлением от компании, чем откладывать всё на несколько месяцев (Чонгук во фразе «потребуется семь месяцев до полного восстановления» увидел «вы сможете начать выступать через четыре»). Вот он, Чонгук, пытающийся себе напомнить, что всегда нужно быть благодарным за то, что имеешь. Но проблема в том, что тяжело быть благодарным, когда тебя лишают самого дорогого.

***

Чонгук лежит на кровати, смотрит на Юнги, разговаривающего с медсестрой (Юнги уточняет часы приёма, а также выясняет, есть ли у Чонгука какие-то ограничения в питании), и думает, что всё это как-то странно и неправильно. Всё должно было быть совершенно по-другому: Чонгук должен был провести успешные концерты; Чонгук должен был радоваться, смотря в лица счастливых фанатов; Чонгук должен был вернуться уставшим, но необычайно счастливым; он должен был минимум неделю валяться, бездельничать и не выпускать Юнги из объятий. Но Юнги стоит с синяками под глазами, грязными волосами, и он нервно заламывает пальцы. У него глаза блестят от невыплаканных слёз, а Чонгук чувствует себя таким мудаком: они не виделись столько месяцев, а теперь вместо того, чтобы счастливо проводить время вдвоём и не отпускать друг друга ни на секунду, Юнги будет таскаться с ним по врачам, переживать и бояться даже лечь рядом, ведь, не дай бог, он заденет больную ногу. А Чонгук не хочет думать ни о какой ноге. Он хочет, чтобы Юнги лежал рядом, спал, ворчал, сидел в телефоне и показывал Чонгуку милые фотографии таких же милых котов и краснел от слов о том, что самый милый котёнок на свете – это сам Юнги. Но ничего этого нет. Вместо этого – белые стены больницы, два телохранителя у входа в палату и постоянные копии договоров о неразглашении личной информации. А ещё Юнги, измотанный, испуганный, переполненный страхом и исполненный любви. И если Чонгук чувствовал себя виноватым, лишая своих фанатов достойного концерта, то Чонгук чувствует себя последним мудаком, заставляя проходить Юнги через всё это. На самом деле Чонгук прекрасно понимает две вещи: первое – Чонгук далеко не самый лучший парень на свете; второе – Юнги заслуживает всего самого лучшего. Чонгук постоянно в разъездах, между ними вечно тысячи километров и несколько часовых поясов. А даже если Чонгук находится в Корее, то он неизменно то в студии, то в репетиционном зале, то на съёмках клипа. Чонгук буквально где угодно, но только не дома. И да, конечно, Юнги тоже работает и он тоже может на несколько дней пропасть в студии в моменты особенного вдохновения, но глупо отрицать тот факт, что очень часто они засыпают не вместе именно по вине Чонгука. И вообще, что Чонгук может Юнги дать? Ну, что? Юнги только постоянно делает себе хуже, читая отвратительные комментарии и ругаясь с долбоебами в Интернете со своих фейковых аккаунтов (да, Чонгук знает об этом). А ещё Юнги встречает праздники в одиночестве. И на сообщения ему отвечают спустя несколько часов. И левая сторона их кровати неизменно пустует. И Юнги только изводит себя, ругаясь с Чонгуком о том, что последнему стоит бережнее относится к своему здоровью. И плачет из-за несправедливого отношения к Чонгуку. А взамен всей этой любви, поддержки, обедов и милых картинок, которые Юнги ему присылает практически каждый день, Чонгук может дать только несколько свиданий в год, короткие видеозвонки и сувениры из разных стран. А Чонгук знает, что Юнги срать хотел на все эти сувениры. Ему бы просто засыпать и просыпаться не в одиночестве. И вот, что получается: у Чонгука есть две главные страсти: музыка и Юнги. И Чонгук не может выбрать что-то одно, а в итоге одна страдает из-за другой и от одной ради другой Чонгук также отказаться не может. Чонгук – артист. Он живёт выступлениями. Он физически не может быть без сцены. Ему хочется петь, ему хочется собирать стадионы и ему хочется выпускать новую музыку. И Чонгук с ума сойдёт, если лишится всего этого. Да боже, он только то и делает, что сходит с ума в этой чёртовой больнице. Но в то же время он делает Юнги больно, каждый раз соглашаясь на ещё один концерт и ещё одно интервью. И вот, казалось бы, у Чонгука появляется возможность провести время с Юнги (пусть и не так, как хотелось бы), но счастлив ли Чонгук? Нихуя. И поэтому Чонгук хочет выцарапать себе глаза.

VI

И если там, на небесах, любят, значит, там и плачут.

Видеть Чонгука таким неподвижным и… разбитым – непривычно и очень-очень больно. Чонгук всегда был эдаким сгустком энергии: он бегал из студии на занятия, с занятий в репетиционный зал, из зала – на тренировку. И пусть Чонгук тоже иногда уходил в себя, спал до обеда и смотрел целую дораму за два дня, всё же его намного чаще можно было найти за работой, что бы эта работа из себя не представляла. И Чонгуку всегда хотелось попробовать что-то новое, улучшить свои навыки в чём-то старом. Ему хотелось выучить язык, заняться фотографией, научиться монтировать, освоить ещё один спорта. И, в отличие от большинства людей, у которых происходит резкий прилив мотивации в три часа ночи, иссякающий сразу же после построения грандиозных планов, Чонгук действительно работал. Он учил, пробовал и тренировался. И его запала хватало не на несколько дней. И да, хорошо, у Чонгука всё ещё были и есть проблемы с неумением проигрывать и с не очень хорошим умением контролировать злость, когда что-то не получается, но Чонгук всё ещё каждый день становится вот этой пресловутой «лучшей версией себя», о которой любят твердеть на каждом углу. А Юнги, привыкший следить за Чонгуком со своих семнадцати лет и привыкший же этого Чонгука видеть постоянно покоряющим новые вершины, не знает, что делать со своими чувствами, когда Чонгук ест лапшу, полулёжа на диване, а рядом с ним, на полу, находится ортез, который нужно надевать каждый раз на ногу, если Чонгуку захочется встать (стараясь, конечно, не шевелить коленом лишний раз). А рядом ещё костыли, бутылка воды и салфетки. А на лице Чонгука – такое ёбанное отчаяние, и у Юнги в прямом смысле слова сжимается сердце. Юнги и не может быть рядом, потому что всегда больно смотреть на то, как мучается дорогой тебе человек, но и не может отойти, ведь он волнуется и переживает. А вдруг Чонгук захочет попить? Или встать? Или ему нужно будет что-нибудь подать? Но в то же время Юнги, тщательно записывающий рекомендации врача и исправно отвозящий Чонгука на перевязки, ужасно боится надоесть со своей излишней заботой (ну, излишней она может быть только в глазах Чонгука). Просто проблема в том, что между заботой и жалостью существует тонкая грань. И если всем приятно слышать «напиши, как доедешь до дома», то какая-то чрезмерная опека может не только неприятно давить, но и даже оскорблять. А оскорбляет она обычно личностей чересчур самостоятельных, у которых гордости уж слишком много и которые, наоборот, привыкли спасать, а не быть теми, которых спасать нужно и даже необходимо. И что ж, Чонгук был такой личностью. Он уехал из дома в Сеул в пятнадцать лет. Он стажировался, подрабатывал, тренировал вокал и пробовал сочинять музыку. Он дебютировал, терпел насмешки и не спал ночами. Он делал вид, что не замечал презрительных шепотков других айдолов за кулисами шоу. И он поддерживал других трейни, помогал своей семье (а также многочисленным родственникам, которые объявились сразу же, стоило Чонгуку заработать достаточно денег). Чонгук же всегда помогал Юнги: он ведь такой маленький, социально неловкий, робкий и пытающийся гонором прикрыть собственную застенчивость. И в отношениях они оба всегда бескорыстно отдавали, отдавали и отдавали. Готовили друг другу обеды, поддерживали, утешали, дарили подарки без повода и осыпали комплиментами. И, получая так много, они стремились отдать ещё больше. Но если Чонгук и так не может избавиться от горьких мыслей о том, что он вечно слишком далеко и коротких видеозвонков для Юнги достаточно быть не может, то как Чонгук, обездвиженный, скованный и постоянно взваливающий на себя слишком много, может спокойно смотреть на то, как вокруг него бегает Юнги, боясь лишний раз присесть рядом? Что ж, Чонгука это раздражало, злило, бесило, заставляло ненавидеть себя и вырывалось в «я могу сам». Что Чонгук может сам, если он даже не может толком стоять, – непонятно. И они были достаточно долго вместе, чтобы Юнги всё это мог понять и увидеть. И вот и получается, что, с одной стороны, не хотелось заставлять Чонгука чувствовать себя совсем уж беспомощным, но, с другой стороны, хотелось ему как-то помочь и его как-то поддержать. И Юнги на самом деле тоже больно. И ему тоже обидно. И да, он тоже настроил грандиозных планов на тот короткий отпуск, что Чонгук должен был урвать после окончания тура и перед следующим камбэком. И Юнги же очень переживает, волнуется, боится, что Чонгук может получить ещё другие травмы (а Чонгук их обязательно получит). И у Юнги наворачиваются слёзы, когда спустя месяц они на приёме у реабилитолога и Чонгук неуверенно пробует ходить без костылей. И Юнги сжимает телефон (врач попросил его записать на видео упражнения, чтобы Чонгук мог бы тренироваться и дома), сдерживает слёзы, до безумия гордится Чонгуком и понимает, как же сильно он его любит. Зачастую поддерживать оказывается тяжелее, чем в этой поддержке нуждаться.

***

В этом мире нельзя спасти всех, и, исходя из этого, можно впасть в две крайности. Первая – если нельзя спасти всех, то в чём смысл вообще пытаться? Всё тщетно, мы все умрём, мы все несчастны, жизнь – несправедлива, люди – лживы и алчны, и лучше пытаться вырвать место под Солнцем, чем этим местом делиться с нуждающимися, которых меньше всё равно не станет. Звучит немного пессимистично, но довольно реалистично, потому что каждый из нас пытался спасти хоть одного человека и либо сталкивался с неблагодарностью, либо с паразитизмом других, либо с собственным выгоранием. А все мы эгоисты хотя бы немного, и глупо это отрицать. И поэтому зачем тратить свои ресурсы на других, если можно строить свою собственное счастье на своих же зыбких представления о том, что это счастье из себя представляет? Вторая – если нельзя спасти всех, то нужно хотя бы попытаться спасти как можно больше людей. И пусть мир не изменится, изменится мир для этих жалких единиц, или как там любят говорить те, кто вечно стремится наставить детей на добродетель, забывая, что наставлять нужно разочарованных в жизни и в себе взрослых. И кто-то же, вдохновлённый столь чистыми словами, спасает, спасает и спасает. Предлагает свою иногда никому не нужную доброту и помощь, игнорирует проблемы собственные, тонет в одиночестве и неблагодарности, но отдаёт, отдаёт и отдаёт, пока либо не впадёт в крайность первую, либо окончательно не подохнет иссякшим и измученным. А как это часто бывает, истина – где-то посередине. И спасать людей надо, и стремится мир сделать лучше надо, и надо быть в чём-то идеалистом, и надо иметь слепую веру в то, что немного – лучше, чем ничего. Но нужно помнить, что иногда непрошенная помощь – помощь ненужная. Нужно знать и понимать, что все эти благие побуждения, полезные советы и поддерживающие улыбки кому-то вовсе не необходимы, а даже отвратительны. А ещё нужно помнить, что есть тонкая грань между страхом помощь попросить, неуверенностью в том, что эту помощь заслуживают, и помощью ненужной, лишней и портящей всё. Истина – где-то посередине, жизнь – всё ещё необыкновенно сложна, многогранна и непостоянна. А Юнги, а что Юнги? А Юнги помогает Чонгуку выполнять упражнения, а Юнги больше не предлагает сделать ему кофе, а Юнги делает вид, что Чонгук поднимается по лестнице на костылях очень быстро. А Юнги ругается, когда Чонгук смеет обмолвиться о своих планах через несколько дней вернуться в танцевальный зал. А Юнги плачет, волнуясь. А Юнги уверяет, что фанаты Чонгука, фанаты настоящие, вовсе не ненавидят Чонгука за то, что контролировать Чонгук совершенно не может. А Юнги? А Юнги плачет в ванной, аккуратно ложится рядом и отказывается смотреть на едва заметный шрам на колене, который со времен должен исчезнуть полностью. А Юнги игнорирует дедлайны по песням, ждёт в коридоре Чонгука, когда последний на физиотерапии, строчит милые комментарии под постами Чонгука, которые всё равно теряются в потоке других, но которые греют Юнги сердце осознанием того, что он добавил несколько тёплых и никогда не бывающих лишними слов про Чонгука в Интернет. А Юнги по-странному привыкает к тому, что Чонгук почти что всегда лежит с ноутбуком то монтируя, то читая, то смотря дораму. А Юнги? А Юнги боится надоесть своей помощью. А Юнги держит костыли, когда Чонгук устраивает ногу на задних сидениях. А Юнги запрещает себе лишний раз спрашивать Чонгука «как ты себя чувствуешь?». А Юнги терпеливо любит и надеется на то, что этого достаточно.

VII

Ибо страдание-то и есть жизнь.

Чонгук устало валится на диван, измученный тренировкой. Эти упражнения на разработку ноги его и выматывают, и злят, ведь совсем недавно Чонгук ещё бегал по пять километров на беговой дорожке, а теперь он ходит, опираясь на костыли. Но Чонгук аккуратно ложится, устраивает ногу удобнее и с улыбкой смотрит на Юнги, сидящего за ноутбуком и работающего. Юнги в очках, в толстовке, в пледе и с кофе сидит рядом, нахмурившись, но упорно разбирает письма и их содержимое. Юнги недавно обмолвился, что он хочет есть, и они решали, что же им стоит заказать на дом, пока Юнги сохранял все нужные файлы, а Чонгук делал махи ногой. И вот так вот, просто, по-домашнему, без каких-либо ярких моментов прошло полтора месяца и это… странно. Чонгук садится на диван, смотрит на работающего Юнги и понимает, как за последнее время он привык к этой картине. Ведь хоть они и живут вместе, они почти не живут вместе. Чонгук же вечно где-то в других странах, на репетициях, на съёмках и в студии, и если у Юнги рабочий день более-менее ограничивается определёнными часами, то у Чонгука – вовсе нет. И у них всегда было так мало времени на то, чтобы провести его вдвоём, что, когда это время наступало, они тратили его вовсе не обсуждение того, какая зубная паста лучше. Обычно у них было мало времени на то, чтобы провести его вдвоём, поэтому это время вдвоём они пытались провести качественно, что бы это слово не означало. Они выбирались на свидания, смеялись, не вылезали из постели и пребывали в каком-то конфетно-букетном периоде, который, по идее, должен был закончиться ещё несколько лет назад. И нет, это вовсе не плохо, что романтика всё ещё жива (на то и отношения их – романтические), но просто бытовая сторона вопроса их как-то не касалась. Да и как она могла их касаться, если Чонгука, выступающего где-то в Европе, в принципе не может волновать то, что дома заканчиваются яйца. И дело не в том, что Чонгуку всё равно, дело в том, что Чонгук об этих заканчивающихся яйцах даже не знает. И пусть Чонгук всё ещё знает, какой любимый кофе у Юнги и как Юнги выглядит, когда только проснулся, Чонгуку всё ещё непривычно просто садится рядом с Юнги на диван и слушать, как Юнги ворчит, отвечая на письма. Чонгуку непривычно слышать вопрос «что приготовим на следующей неделе?», потому что обычно никакой следующей недели и не было. Чонгуку непривычно просыпать не в одиночестве и засыпать, перебирая чужие волосы, – тоже. Чонгуку непривычно отправлять в стирку не только свои носки, и ему непривычно слышать чужой будильник. Чонгуку непривычно жить с Юнги, как самая настоящая пара. И не сказать, что Чонгуку не нравится. Нет, он в восторге. И он целует Юнги с утра, целует по вечерам, сжимает его руку, когда они едут в машине на приём. Он ставит чайник, он варит рис, и он пишет Юнги, что им нужно купить лука. Но Чонгук понимает, что это не вечно. И насколько сильно он хочет вернуться на сцену, настолько сильно же он не хочет, чтобы это всё прерывалось. А это обязательно прервётся, стоит Чонгуку вновь начать появляться дома три раза в год. Чонгук действительно не понимает, почему Юнги всё ещё с ним. Но пусть Чонгук не понимает, это не значит, что он не благодарен. И что ж, если им опять предстоят в будущем короткие разговоры по видеосвязи, то в настоящем Чонгук сделает всё возможное и невозможное, чтобы, когда Юнги засыпал в одиночестве и думал, что может, их отношения – не то, за что стоит бороться, Юнги вспоминал об этом времени и решал, что нет, они стоят. Что Чонгук стоит.

***

Юнги знает и видит, как весь этот вынужденный больничный раздражает и бесит Чонгука. Чонгуку и хочется на сцену, и хочется ставить танцы, и снимать клипы, и ездить на фан-митинги. А ещё Чонгука раздражает, что простой подъём по лестнице выматывает теперь его так же сильно, как раньше двухчасовой концерт. Чонгук, привыкший жить движением, оказывается заперт в собственном теле. И пусть сейчас всё уже намного лучше, чем было в первую неделю после операции, когда Чонгук просто неподвижно лежал на кровати, Чонгука всё ещё раздражает собственная невозможность даже выйти с утра на пробежку. В конце концов, Чонгук никогда не был особо терпеливым, а ещё Чонгук ненавидит быть в проигравших, а Чонгук уверен: сейчас он именно проиграл. Проиграл природе, мирозданию, Вселенной, своему здоровью – назвать это можно по-разному, но суть останется одна и та же. И Юнги видит чужое рвение на сцену и не только сочувствует Чонгуку, но и искренне не понимает, что на этой сцене можно делать. Точнее, на сцене можно делать только одно – выступать. Но сцена даёт тебе же не только свет софитов и возможность заявить пусть не миру, но хотя бы горстке людей свою позицию. И пусть любому человеку хочется быть услышанным, вовсе не каждый же становится оратором, музыкантом или поэтом. Но Чонгук стал. И Юнги мог бы стать. Но так почему, столкнувшись с необоснованной ненавистью, с непониманием, с пренебрежением, с искажением собственных слов, с отказом выступать или включать песни на радио, почему, столкнувшись со всеми этими трудностями (хотя, какие это трудности? Трудность – слово слишком слабое, тут скорее подходит красноречивое «пиздец») Чонгук всё ещё продолжает? И Юнги знает, дело не в деньгах. Деньги заработать можно тысячью способами и неважно, легальными же или нет. Чонгук изначально пришёл в музыкальную индустрию не с целью разбогатеть на продажах альбомов и на рекламе газировки. И с какой бы целью Чонгук не пришёл в музыку, Юнги знает: эта цель не изменилась. Может, добавились ещё какие-то причины, хотя бы та же благодарность к фанатам, которая, естественно, отсутствовала во времена трейни, когда у Чонгука в принципе не было никаких фанатов. Но Юнги действительно хочется выведать, что эта за такая высокая цель, которая перекрывает собой все эти пожелания поскорее сдохнуть. Столько философов и простых же людей хотя бы с минимальными зачатками критического мышления пытались отыскать смысл жизни, но упирались только в то, что всё бессмысленно. И почему, почему Чонгук считает, что его творчество, которое всё равно рано или поздно канет в небытие хотя бы потому, что рано или поздно исчезнет само человечество как таковое, имеет значение? смысл? Юнги не может поверить, что простое удовлетворение от того, что тебя слышат, может позволить не броситься под поезд. Юнги вообще не уверен, что есть что-то, кроме простого страха смерти, не дающее людям броситься под поезд. Любовь? А как же измены, недопонимания, ругань, вечное желание получить больше, ревность, сильные чувства, перерастающие во что-то нездоровое? Искусство? А как же непризнание толпы, осмеяние, ненависть, осознание того, что твои творения либо являются таковыми только в твоих глазах, либо выкидываются на помойку неблагодарным и необразованным стадом? Труд? Вряд ли рабы считали свою жизнь счастливой, да и даже сейчас простые офисные работники, не делающие ничего значимого для человечества с девяти до шести, прямо-таки в восторге от своей доли. Счастье? А что есть счастье? Короткий промежуток между одним несчастьем и другим? Деньги? Любимая работа? Семья? Тогда всё упирается в предыдущие три вопроса. Юнги мучается всем этим, пытается найти ответы и не находит их нигде то ли потому, что ответов вообще быть не может, то ли потому, что ответы эти за гранью человеческого познания. Есть слабая надежда на просветление после смерти, но если быть атеистом, то и эта надежда пропадает. И Юнги надеется: если он поймёт, почему Чонгук рвётся на сцену, то он сможет понять жизнь, пусть не для всего человечества, то хотя бы для себя. Хотя бы для себя.

***

Юнги действительно много и долго думал о том, почему Чонгук так стремится выступать, но, когда он наконец решается заговорить об этом, его вопросу не предшествовали размышления и метания. Они просто сидят на кухне в приятном и спокойном молчании и близостью разгоняют чувство накопившейся за тяжёлый день усталости, а у Юнги, видимо, что-то назревает в душе, потому что он неожиданно даже для себя, но всё же хриплым, осторожным и нерешительным голосом выдыхает: – Почему ты так рвёшься на сцену? Чонгук поднимает глаза, удивлённые и от неожиданности прерванного молчания, и от сути самого вопроса. Потом он хмурится, обдумывая ответ, и прежде, чем Чонгук успевает сказать какое-нибудь клишированное дерьмо, которое Юнги бы всё равно не удовлетворило, Юнги продолжает: – Только давай вот без этого избитого «я люблю своих фанатов». Я знаю, что ты их любишь, но дело не может быть только в этом. И про любовь к музыке тоже не заливай, практически каждый человек в той или иной степени её любит, но это же не делает их всех артистами. Чонгук смотрит на Юнги недоумённо. Чонгук будто бы находит в Юнги то, чего раньше не замечал. Вряд ли этого не было совсем, не было бы – вопрос бы не созрел сразу так полно. Чонгук будто бы правда что-то в Юнги, которого, Чонгук был уверен, он знал прекрасно (и любил ещё больше), упустил. И Юнги не только требует от Чонгука сознательного ответа на вопрос, о котором у Чонгука толком времени не было подумать за все эти года, когда он даже дышать не успевал, Юнги сам открывается немного иначе. Нет, не с другой стороны, просто уже известная сторона Юнги, понятая и принятая его любовь к музыке, знание о его же отказе от дебюта – всё то, что Чонгуку казалось изученным, вдруг переплетается в Юнги по-другому. Но Юнги сидит на их кухне, греет пальцы о горячую чашку кофе (который пить на ночь вредно, Чонгук неоднократно говорил и продолжает говорить это Юнги) и ждёт ответа, который для Юнги почему-то значит слишком много. Больше, чем Чонгук может сейчас понять. – Потому что..., – у Чонгука пересыхает в горле, но он продолжает: – Потому что если я не выйду, то как меня услышат? Юнги щурит глаза, смотрит так пристально и цепко и молчит. Он обдумывает слова, взвешивает, пропускает через себя, и, не в состоянии принять это «то как меня услышат?» просто на веру, Юнги не останавливается то ли в наивном желании достучаться до истины, то ли чтобы убедиться, что его собственное разочарование весьма оправдано. – И? Всем нравятся, когда их выслушивают. Да и я тебя слышу, и друзья твои тоже, и семья. Ты – не эгоист, Чонгук, чтобы тщеславно хотеть того, чтоб тебя услышало как можно больше людей. – Но я правда хочу, чтобы меня услышало как можно больше людей, – Чонгук говорит искренне, и его глаза даже немного округляются, а Юнги почему-то всё не понимает. – Потому что мне кажется, что говорю я правильные вещи, которые люди должны услышать. – То есть ты идеалист? – Юнги вскидывает бровь. – Да. – Это глупо и очень-очень наивно. – Да. Зато человеколюбиво. – Человеколюбиво? Люди – дерьмо, – Юнги хмурится и начинает возмущаться, как возмущается любой человек, который, будучи уверен в своей правоте, сталкивается с тем, что он на самом деле совершенно не прав. – Ты – не дерьмо, и я – не дерьмо, а мы люди, так что твоё обобщение уже проебалось, – Чонгук отвечает быстро и не задумываясь, потому что он отвечает искренне. Но зато он всё смотрит в глаза Юнги, такие знакомые, родные и любимые, и находит в них то, что раньше ускользало из виду, потому что Юнги тщательно пытался скрыть это в первую очередь от самого себя. – Это не считается, – выходит совсем уж по-детски, и Юнги сам это понимает, поэтому спешит продолжить: – Но всё равно бессмысленно стремиться что-то изменить. – И что тогда, законы отменить, раз всё равно убивают? Прекратить учить морали, раз всё равно предают? Я пытаюсь помочь, как могу и умею. В конце концов, ничего я не умею, кроме того, чтоб песни писать. Так пусть уж песни будут хорошие. – Но тебя же ненавидят! – Юнги восклицает и даже чуть привстаёт со стула. – Да какая разница, ненавидит меня один человек или миллион? В детстве я на сцене не выступал, но, тем не менее, меня всё равно дразнили. Да, с известностью ненависти становится больше, но и любви – тоже. Юнги открывает рот, чтобы возразить, но, так и не придумав, что сказать, медленно садится обратно на стул и закусывает нижнюю губу. Но зато говорит Чонгук: – Юнги, скажи мне, почему ты отказался от дебюта? – потому что Чонгук понимает: нелюбовь к публике, желание работать с разными же людьми в разных жанрах, предпочтение бита к лирике, – всё это – ложь, пиздёж и самообман. – Потому что я – не идеалист, – получается зло, ведь за злостью Юнги пытается спрятаться. И взгляд он отводит, чтобы спрятаться же от взгляда Чонгука. Но от его мягкой улыбки уйти не получается: – А лирику твою почитать – так ты самый настоящий идеалист. Не был бы им, не давал бы людям надежду, а пусть косвенно и пусть посредством чужих голосов, но ты её даёшь. Юнги выдыхает воздух как-то резко и яростно и прячет лицо в ладонях, пальцами оттягивая волосы. У Юнги какое-то отчаяние, а внутри – какой-то переворот. И так горько от того, что Юнги жил столько лет во лжи, потому что сам же себе и лгал. Да, пусть он испугался, но он всё же лгал себе. Семнадцатилетний Юнги предал свои идеалы, а сейчас Юнги сидит на кухне и с силой сжимает чужую ладонь, потому что именно эта ладонь, крепкая, тёплая, преисполненная нежности и любви, – доказательство того, что люди – не дерьмо. Может, Юнги и будет плакать из-за негативных комментариев, будет сдерживать злость на интервью, будет переживать о реакции фанатов на каждый следующий релиз, будет переживать, что не выкладывает музыку достаточно часто или что эта музыка недостаточно хороша. Может, Юнги будет ещё хотеть всё бросить, дико скучать по Чонгуку и сжимать челюсти от того, как редко они видятся. Может, музыка будет у него высасывать душу и силы, может, пол его студии будет засыпан вырванными страницами из тетради, и, может, он будет срываться и орать на фортепиано. Может, так и будет. Но так уже есть. И не лучше ли сгореть за истину, чем потухнуть за ложь? Ибо страдание-то и есть жизнь.