Бабочка

— А это — тебе, Цинцю. Лю Цингэ смотрит, как Юэ Цинъюань, ласково и чуть настороженно улыбаясь, протягивает руки вперёд — на раскрытых ладонях покоится шпилька-бабочка. Работа тонкая и искусная: сияющее серебро, широко распахнутые крылья, украшенные россыпью прозрачных камней изумрудно-зелёного цвета. Жадеит. Обладает собственной ци и способен облегчить болезненное состояние. Отличный выбор. Шэнь Цинцю принимает шпильку, прослеживает пальцами форму ушек, скользит по трепещущим крыльям — задумчиво, почти благоговейно. Всё лицо его светится затаённой радостью, лёгким удивлением, благодарностью. И неверием. Шпилька в его руках ловит блики льющегося из окна лунного света и будто ждёт мгновения, чтобы взлететь и исчезнуть в ночи. Шэнь Цинцю тоже может исчезнуть. В любой момент. Как едва тлеющий огонёк свечи, которому достаточно слабого порыва ветра, чтобы погаснуть. Шэнь Цинцю, бледный, измождённый, полулежит, опираясь на подушки — последний приступ Неисцелимого подарил две ночи иссушающей лихорадки. Они боялись его потерять. Всё чаще этот страх не даёт дышать. — Спасибо, шисюн. Она прекрасна. Юэ Цинъюань явно сдерживает готовые сорваться с языка слова. Наверняка что-нибудь сентиментальное и глупое. Но у терпения Шэнь Цинцю есть пределы, и преступить их Юэ Цинъюань, как видно, не решается. Впрочем, всё чаще Лю Цингэ кажется, что тот мог бы. Мог бы не сдерживаться, говорить больше и откровеннее, выражать чувства, не тая их, не проглатывая рвущееся из самой глубины — этот Шэнь Цинцю не станет огрызаться, не ударит по обнажённой душе. Лю Цингэ не дурак. Он наблюдает, оценивает и делает выводы. И видит как никогда ясно — Шэнь Цинцю изменился. О, он всё так же язвит от случая к случаю, прячет усмешку за расписными веерами, отказывается биться с Лю Цингэ лицом к лицу, не прочь над кем-нибудь подшутить — этот разум и этот язык всё так же разят без промаха. Но в поступках его, в выражении лица, в самых хлёстких остротах больше нет злобы. Этот Шэнь Цинцю смотрит на мир глазами ребёнка, сияющими любопытством и нетерпением. Этот Шэнь Цинцю за бесконечными насмешками и нередко раздражающей учёностью скрывает неподдельную заботу. Беспокойство. Сострадание. Этот Шэнь Цинцю нравится Лю Цингэ больше своей предыдущей версии. Нравятся их пикировки. Нравятся проведённые вместе часы: Лю Цингэ помогает с меридианами, а Шэнь Цинцю угощает его чаем (каждый раз — каким-нибудь новым сбором, побуждая угадывать состав, раскладывая букет вкуса на отдельные компоненты) и потчует историями (о демонах и монстрах, о том, как их одолеть; о диковинных созданиях и чудодейственных травах — иногда Лю Цингэ уверен, что истории выдумываются на ходу, но он уже не раз получал тому опровержения, и потому взял за правило не судить). Нравятся их прогулки и, что уж таить, немногочисленные совместные миссии. За очень короткое время Лю Цингэ начал ценить компанию Шэнь Цинцю. Настолько, что выдумывает поводы для всё новых и новых встреч. Он знает, что Шэнь Цинцю заметил. Но тот молчит. Важно одно: Лю Цингэ неизменно рады. Он подходит к постели, присаживаясь на край, — по другую сторону от Юэ Цинъюаня, — обхватывает ладонями тонкое, обманчиво хрупкое запястье, закрывает глаза и отслеживает потоки ци. Щедро делится собственной, исправляя, соединяя разорванное, перекрученное, искажённое. Этому Шэнь Цинцю он обязан жизнью. И он вернёт долг, позаботившись о том, чтобы Шэнь Цинцю прожил как можно дольше.