Чужая судьба

      Ей было три, когда она узнала значение слова «шаман». В семье Асакура это ставилось в приоритет: ей твердили, что она должна постичь это искусство, как можно раньше. Не то, чтобы она не хотела играть, как ее дед с духами листьев, ведь они были такие забавные! Но ее заставляли призывать их самой, а у нее не получалось. Это до слез расстраивало, но новая попытка оказывалась вновь провальной и, в конце концов, существовало много других забавных игр, в которые играть было куда веселее.       В пять у нее, наконец, получилось призвать этого вредного духа. Маленькое существо, будто издеваясь, кружило вокруг, но в руки не давалось. — Тебе надо контролировать духа! — сухим, твердым голосом, говорил ей дед.       Контролировать не получалось. Контролировать — это ведь подчинять? Это ведь значит заставлять делать то, что другой делать не хочет? Ей не хотелось никого принуждать к чему-то против воли. Она просила маленького духа: «Пожалуйста! Ну пожалуйста-пожалуйста, помоги! Дед тогда разрешит мне поиграть в то, что мне нравится»! Дух листа был существом вредным, может, поэтому дружил только с ее дедушкой. Ей казалось, что существо показывает ей язык и тоненько противно смеется. Дед хмурился каким-то своим невеселым мыслям, и она боялась спрашивать, о чем он думает.       Ей было восемь, когда ей рассказали про Турнир — достаточный возраст, посчитала ее семья, чтобы она была способна осознать всю важность предстоящего мероприятия. А ей не хотелось: ей хотелось слушать музыку, петь на сцене, стать известной певицей и колесить по миру, собирая полный зал восхищенных аплодисментов. Все, что было связано с обременительным словом «шаман» тут же приравнивалось к хмурым взглядам родни, будто она не оправдывает возложенных на нее обязательств. Не то, чтобы ей не хотелось научиться парочке фокусов, но в приоритете для нее это не было никогда.       В десять, она высказала желание отрастить волосы, как у мамы. Хотелось такие же длинные, густые, которые можно собирать в модную прическу. Ее мать в ужасе зажала рот руками, покачала головой: не ругала — мать никогда ее не ругала и все время казалась ей какой-то сонной и задумчивой. На следующий день бабушка подстригла ее как можно короче. Она не плакала, привыкла, что ее постоянно стригут. Всех ведь мальчишек стригут.       Йо Асакура всегда думала, что она мальчик. Других детей она видела не часто, ее компанией всегда были духи с ближайшего кладбища, а тем было совершенно все равно какого пола был этот разговорчивый ребенок. О том, что на самом деле она никакой не парнишка, Йо узнала, когда ей было двенадцать и у нее впервые пошла кровь. — Я умираю, мама? — со слезами спросила она. Кейко погладила ребенка по волосам, печально вздохнув. — Ты родилась девочкой, — объяснила ей мать, — но нужно, чтобы все думали, что ты мальчик. — Почему? — спрашивала маленькая Йо, но почему-то никто отвечать на этот вопрос не торопился. Всем будто было все равно, что ее мир только что перевернулся с ног на голову и какая-то очень важная часть ее безвозвратно сгинула, не издав не единого писка.       Когда ей исполнилось семнадцать, она впервые встретила его. И все поняла…