Обрывки фраз

♪ Syml feat. Jenn Champion — Leave like that ♪

      — Жозефина...       И её пробрала крупная дрожь. И град из глаз с новой неистовой силой. И рухнувший на пол из рук чемоданчик. Громкий грохот грозы. Заглушивший её голос. И ладони. Закрывшие лицо. Я быстро завёл её в квартиру. Оставив вещи в прихожей. Усадил на диван. Сам присел перед ней. Аккуратно отрывая её руки от лица. Ощущая внутри себя ту же стихию. Что бушевала сейчас за окном. Она плакала еще минут двадцать. Повторяя сквозь слёзы одни и те же слова.       — Прости меня. Робб, прости меня.       — За все слова. Прости.       — Я так боюсь...       — Так сильно боюсь. Я просто в ужасе.       — В таком ужасе.       — Мне страшно. Я в панике.       — Я не знаю, что мне делать. Я очень боюсь.       — Я не смогла. Улететь не смогла. Сбежала с борта самолёта.       Я слушал. Её сбивчивые слова. Сквозь эти слёзы. И не шевелился. Я просто замер. Не зная. Что мне делать? Должен ли я вообще сейчас что-то делать?       — Жози... Постарайся успокоиться...       Я чертовски сильно хотел обнять её. Скрыть в своих руках. И просто забыть всё. Радуясь, что она вернулась. Но не мог сдвинуться с места. Я не был обижен. Но мне были нужны ответы. И я знал. Стоит мне обнять её. Как я забуду обо всём. Махну рукой. Сам себе сказав: это всё уже неважно. И оправдаю её. Сам для себя. Любым удобным мне способом. Но правда в том. Что это всё — важно. Настолько важно. Что я наступил на горло своим отчаянным желаниям. Связал свои порывы. Заткнул неистовые мысли. Наплевал на переворачивавшуюся внутри душу.       Я принёс ей воды. Поставив на столик рядом. И отсел от неё. На стул. Неподалёку.       — Попей воды, Жозефина. Умойся. Хочешь — прими прохладный душ. Я подожду. Успокоишься и мы поговорим.       Она закивала. И медленно побрела в ванную. Пошатываясь. Я ждал. Нервно перебирая в руках. Наше серебряное море. На рваной цепочке. Под звуки грозы. И свет молний. Я слышал. Как она продолжила рыдать. Закрыв дверь ванной. Затем я услышал звук воды. И плач. Утонувший внутри душевой. На долгие двадцать три минуты. Постепенно стихая в потоке.       Она вышла. Сконфуженно кутаясь в свою толстовку. Пряча мокрые волосы в широком капюшоне. Возвращаясь на диван. Уже — не рыдая. Я поднял взгляд. Замечая её растерянность. Её затуманенные глаза встретились с моими на секунду. И тут же опустились.       — Объяснись, Жозефина.       Мой тихий голос. И её пальцы остановились резко. Бросив перебирать край ткани. А взгляд снова вернулся ко мне. Полный печали. И опасения. Ты ведь теперь боялась. Что я тебя выгоню. Выставлю за дверь. Как ненужный предмет. Примерно, как сделала ты.       — Я... Я не смогла улететь, Робб... Уже сидела там, на своём месте. И не смогла...       — Почему?       — Я думала. О тебе. Постоянно.       — Нужно было соглашаться с моим предложением. Я бы проводил тебя. И ты бы улетела спокойно. Простившись.       — Я боялась, что если ты будешь там, то я точно не улечу...       — Жизнь коротка, чтобы лгать, Жозефина. Особенно в таких вещах.       Мой суровый взгляд. Точкой после слов. Точкой. После которой она должна либо дать мне ответы. Либо уйти. Окончательно. Насовсем. Исчезнуть из моей жизни. Не мучая меня более. Оставаясь лишь приятным воспоминанием в памяти.       Её взгляд. Столь несчастный. Столь беззащитный. И я вновь сдерживаю себя. Чтобы не спрятать это существо в своих объятиях. И я уже дёрнулся в её сторону. Но удар грома вблизи за окном. Как отрезвляющая пощёчина.       — Я не лгу... Сейчас я не лгу. Иначе я бы не пришла...       — Дай мне настоящую причину, Жозефина.       — Я испугалась. До ужаса. До паники испугалась.       — Меня?       — Нет, Робб. Не тебя...       Виноватый взгляд. Нервные пальцы. А я всё крутил наше серебряное море. Оперевшись локтями о колени. Слушая. Смотря на неё неотрывно. И она пряталась от этого взгляда.       — Понимаешь... Я же ненормальная. Абсолютно.       Я скептически посмотрел на неё. Никак не ожидая такого ответа. Она хмурилась. Явно искала слова.       — Когда я тебя встретила, я хотела просто ласки, поцелуев. Ничего более. А потом мне голову снесло. Напрочь. Я думала, мы встретимся пару раз. И разойдёмся. Но ты пристал ко мне, как какая-то... Липучка. Нет. Как пластырь на открытом переломе. А я...       Она уронила лицо в ладони. Громко выдохнув.       — Ты так понравился мне... Что я позволила себе стать чуть ближе к тебе. Внушая себе, что этот пластырь меня спасет. Исцелит перелом. Но, понимаешь... То, что так сильно сломано, исцелить невозможно.       Мне казалось. Что я не дышал. Чтобы случайно не помешать. Слушая впервые. Так много откровенных слов от неё.       — В какой-то момент я поняла, что мне не просто голову от тебя сносит. Я поняла, что сама лечу к тебе. Сама жду каждый вечер. Сама хочу остаться. Делать что-то для тебя... И меня обуял такой ужас. Я хотела сбежать в тот же день. Но ты не позволил. И, думаю, если бы я ушла тогда, то никогда бы уже не вернулась. Но ты... Я не знаю, как тебе удалось. Не понимаю, почему меня остановила твоя просьба: почитать тебе.       И я сразу понял. О каком из дней она говорила. Ровно полторы недели назад. Я словно ощутил. Что она хотела сбежать. И ничего умнее не придумал. А она неожиданно согласилась тогда. И читала с интересом мне «Русалочку». Постоянно комментируя. Воспоминания болезненно отдались в разуме. И я вновь хотел прикоснуться. Повторить тот момент. Лежать на её коленях. С закрытыми глазами. Пока она читает с телефона. И перебирает пальцами мои волосы. Но я не должен. Не сейчас.       — Я поступила ужасно с тобой. Подло, эгоистично. Я знаю это. Я видела, как ты тянулся ко мне. Как улыбался. Как отдавал всего себя. Я хотела сказать тебе о билете. О своих планах. Правда хотела. Но каждый раз, видя твою искреннюю улыбку и счастливый взгляд, я не смела. Мне так нравилось видеть тебя таким... Я не хотела разрушать это. И откладывала разговор. Понимая, что и мне самой он дастся уже нелегко. Потому что я сама вся в тебе потерялась. И постоянно боролась со всё чаще возникавшим желанием — поддаться на все твои предложения о нас с тобой. Наплевать на университет, на своё решение — начать жизнь с чистого листа. И это пугало меня до чёртиков.       Наше серебряное море так сильно крутилось в моих руках. Что упало в какой-то момент. Звоном. На пол. И она увидела. И порванную цепочку. И то, как я быстро поднял её. Сжимая в кулаке. И она посмотрела на меня вновь с такой досадой. Что я на секунду замер. От неожиданно блёклой серости этих глаз. Что глядели с мольбой. И сожалением.       — Каждый день я возвращалась домой с чувством страха. Так глубоко сидящего внутри. И он копился во мне. Чем больше я понимала, что мне сложно уйти, тем сильнее это давило на меня. В какой-то момент я подумала, что лучше было бы просто улететь и сообщить тебе уже после. Но я не смогла так с тобой поступить... И, сидя в самолёте, я поняла, что не хочу больше бежать от реальности.       — Так чего именно ты боишься, Жозефина? От чего ты бежишь?       — Каждый день я думала о том, что не хочу для тебя такой жизни... Не хочу, чтобы рядом с тобой была такая, как я. Я никогда бы тебе такой, как я, не пожелала бы. С таким багажом проблем внутри. Я же правда ненормальная. И никогда нормальной не стану, Робб. Я смотрела на тебя и каждый день ждала подвоха. Ждала самого худшего... Что ты что-то сделаешь со мной. Что-то плохое. Каждый день я смотрела на тебя с этими мыслями. Боролась сама с собой.       Я резко посмотрел на неё. Захватывая её встревоженный взгляд.       — Я волен сам выбирать, Жозефина. Чего я хочу. И с кем. И ты знаешь, что я не такой. Я ни разу не давал тебе повода так думать.       — В том-то и дело, что я не знаю... Я и сейчас смотрю на тебя и мне страшно. Я говорю тебе всё это, а внутри жалею о сказанном. Потому что мне кажется, что вот еще пара слов и ты точно сорвёшься. Я правда дала самой себе шанс. Поверить. Но верить так ужасно сложно. У меня не получается. Совсем не выходит. Даже несмотря на то, что я очень этого хочу.       — Я никогда не поступлю так, Жози. Наверное, мои слова не изменят твоих мыслей. Но я правда не причиню тебе подобной боли. Почему ты вообще думаешь так обо мне?       — Потому что я иного не знаю.       Она резко замолчала. С опасением смотря на меня. Я нахмурился. Ожидая. Но она всё молчала.       — Говори. Начала — заканчивай. Я хочу знать всё.       — Я... не хочу... Если я расскажу — всё изменится...       — Всё уже изменилось. Говори, Жозефина. Либо уходи. Третьего варианта не будет. Мне не нужна недосказанность.       Я видел. Как задрожали её плечи. От моих слов. Я и сам не хотел бы говорить с ней так. Жестко. По прежнему подавляя скребущее желание. Спрятать её в своих руках. И её взгляд, наполненный безысходностью. Её тело, вздрагивающее от каждого громкого удара за окном. И тихий голос. Не помогали мне совсем. А лишь усугубляли моё желание обнять.       — Помнишь, на Фестивале... История, которую я рассказала тебе?       — Да.       — Это ложь.       — Что?!       — Точнее... Там лишь часть правды... Хорошо приукрашенной правды. Всё было гораздо хуже. И это... Мешает мне. Жить мешает. Верить.       — Продолжай. Мне важно знать.       Она немного помолчала. Смотря на меня выжидающе. Словно ждала, пока я откажусь от этой идеи. Но я не собирался отступать. Всё или ничего. Сейчас я не был согласен на меньшее. Сейчас мне не нужны были полумеры. И она поняла это по моему взгляду. Её, вдруг ставший металлическим, голос. Уже не тонул в звуках грома. Потому что сама стихия ненадолго утихла. Будто тоже ждала. Отведённый в сторону взгляд. Опустевший.

♪ Luke Howard — In metaphor, solace ♪

      — Мне было всего 20, когда я вышла за него. Ему — 35. По глупости вышла, конечно же... Очарованная красивыми ухаживаниями, уважением, с которым люди обращались к нему, авторитетом и несгибаемым характером. Мне казалось, что рядом с ним мне не грозит ничего. Он был моим первым мужчиной во всех смыслах. И любил меня, как сумасшедший. Только потом я поняла, что это была одержимость. И желание — владеть. Как вещью. И я была — не более, чем вещь.       Её тяжелый взгляд впился в меня. И я впервые ощутил холод по спине. От еще не озвученных слов. Я видел. Как неприятно говорить ей было. Словно эти воспоминания. Доставляли ей боль. И где-то на задворках подсознания. Зазвучало предчувствие.       — Только прошу: не жалей меня. Я не хочу видеть жалость в твоих глазах. Ты сам поставил условие: всё или уйти. Я расскажу всё... И я переживаю, что твоё отношение ко мне изменится. А оно изменится... Но я не вынесу жалости.       Я мысленно собрался. Кивнув. Разглядывая её каменное лицо. С которого словно стёрли все эмоции. Всю жизнь. Которой она была так наполнена. Её взгляд. Потухший. И бледный. Как и кожа на щеках. Все краски словно покинули эту маленькую русалку.       — Мы поженились спустя полгода отношений. Я была так счастлива от того, что он выбрал меня. Ведь он мог выбрать любую, с его-то положением... Город любил его. Женщины любили его. Но он хотел только меня. И почти сразу, как я переехала к нему в квартиру, начались жесткие ограничения. Одежда, друзья, действия, мысли, слова, перемещения — всё контролировалось. Сначала ненавязчиво. Прикрываясь его опытом, возрастом, заботой обо мне. Я не заметила, в какой момент начала следовать этим четким правилам, веря в эту ложь. Единственное, что мне разрешалось безоговорочно — это хобби. Мои украшения. Потому что это заводило его. Мой увлечённый вид. Ему нравилось, как я в шутку оказывала ему сопротивление, говоря, что занята, когда он, насмотревшись, начинал приставать с лаской. Он не разрешал мне работать. Говорил, чтобы я не напрягалась и он обо всём позаботится. И я была рада. Я считала, что мне повезло и я могу учиться, заниматься своим творчеством. Многие девушки мечтают о таком мужчине. Денег я не видела. Он покупал всё сам. От одежды до материалов для лепки. Он никогда не был скупым. Просто имел особое отношение к вещам. Ценил... вещи... И больше всего — ценил меня.       С каждым её словом я напрягался всё больше. Всё сильнее хмурился. И её мёртвый голос резал меня изнутри. С каждым её словом. Я понимал. Что те отношения — капкан. Для моей маленькой Жози. Капкан. В который она добровольно ступила.       — Ты, наверное, думаешь: почему я не ушла от него сразу? Я сама себя об этом часто спрашивала. Поначалу — не хотела. Не видела. Не замечала. Он ведь всё ещё был таким джентльменом. Оберегал меня, выглядел в моих глазах героем, дарил такие подарки, что все завидовали, носил на руках, а я была его хрупкой, идеальной Лоли. Таким он был на людях. И эта бешеная страсть... Мне казалось, что он любил меня до безумия. И я была права: до безумия. Но одержим.       Я опасался слушать дальше. Ведь в моих мыслях уже были десятки предположений. И одно было хуже другого. Я опасался услышать. Как они подтверждаются. Опасался рисовать картинки. В своей голове.       — Жози...       — Оливия. Моё настоящее имя. Но не зови меня так никогда. Потому что это имя я слышала каждый раз, перед тем, как мне было плохо. Спустя год ему надоело, что я езжу в университет. Он ревновал постоянно. Срывался с работы. Караулил меня. Отвозил и привозил. Иногда забирал прямо с занятий. Звонил без конца. Сходил с ума от собственных мыслей, что кто-то смотрит на меня, касается. У него были связи. И первое, что он сделал— позаботился, чтобы меня перевели на заочное.

***

♪ Peter Gundry — The Prince of Darkness ♪

      Я шла с занятий. Смеялась. В компании еще одной девушки и двух парней. Я увидела его машину. И впорхнула на переднее сидение. Улыбаясь. Целуя его всегда гладко выбритую щёку. Он не смотрел на меня. Руки сжимали руль.       — Всё в порядке, Джек? Ты какой-то хмурый.       — Я видел, как ты смотрела на него, Оливия. У тебя роман с этим белобрысым?! Ты же знаешь, что я всё выясню и прижму его к стенке!       Улыбка в моем голосе. В попытке унять тлеющие огни необоснованной ревности.       — Что ты такое говоришь, Джек? Конечно, нет!       И новый поцелуй в каменную щёку. И я, отброшенная на спинку сиденья. Сильной рукой в плечо. Голос, что шептал мне нежные слова. Сквозь зубы и злобу.       — Я каждый день вижу вас вместе. С этим салагой... Ты снова мне лжёшь! Я устал быть дураком.       — Ты не дурак! Никогда им не был! Джек, успокойся, прошу. Поехали домой? Я сделаю тебе твой любимый кофе...       — Я всё решил. Ты сюда больше не придёшь. Документы уже подготовлены. Тебя переведут на заочное. Будешь учиться из дома.       — Но мне нравится университет!       — А я?!       Жесткий взгляд карих глаз. И мои руки потянулись к его лицу.       — Я люблю тебя, ты же знаешь...       — И значит, что, Оливия?       — Джек... Прошу... Мне так нравится учиться...       — Я не слышу.       — Ты знаешь лучше, что для нас хорошо...       — А то, что хорошо для нас...       — Хорошо и для меня.       Высотка в центре города. Предпоследний этаж. Квартира. И я. Сильной рукой. За пшеничные волосы. На носочках. Потому что он слишком высок. Ярость в глазах. Разгоревшаяся по пути домой. В разговоре о светловолосом.       — Пожалуйста... Мне больно...       — Сколько можно, Оливия?!       Рука отпустила. Отбрасывая в книжный шкаф. И любимая «20 000 лье под водой». Летит. На мою пшеничную голову. Боль в позвоночнике.       — Я не предавала тебя!       — Так я по-твоему слеп?! Я видел, как ты смотрела на него! Думаешь, я не понял, почему ты задержалась вчера?!       Я поднялась. Вставая напротив. Его злой взгляд. И моя сотая попытка оправдаться.       — Джек, я ведь всё объяснила тебе... Мы просто заболтались с ребятами... Всего 15 минут.       — Ты знаешь, сколько можно сделать за 15 минут?! Убить можно за меньшее количество времени! А я, как идиот ждал тебя там! Пока ты спала с ним! Это последняя капля, Лоли!       Шаг вперёд. И такой же мой злой крик в ответ.       — Я не спала с ним! Ни с кем, кроме тебя!       Сильная пощечина. Тяжелой рукой. По нежному лицу. Снова объятия шкафа. И падение вниз. И несколько книг поверх. Дрожащая ладонь на покрасневшей щеке. И челюсть свело так сильно. И больно даже рот открыть. Шум в голове.       — Вот видишь, до чего ты меня довела!       Я взглянула на него. Чувствуя, как собирались слёзы в глазах. Мой герой. Только что перешёл последнюю грань. Грань. Когда перестал быть для меня героем. Ключ от квартиры полетел в него с силой. И я кое-как поднялась на ноги. Направляясь к двери. С намерением уйти. И не вернуться.       — Куда ты собралась?!       Но цепкая хватка на запястье. До боли. Мой шёпот. Сквозь боль в челюсти.       — Ты перешёл черту. Я ухожу.       Злость и паника. В карих глазах. И вот я по ту сторону двери нашей спальни. Запертой на ключ. Без телефона. Без ничего.       — Ты никуда не уйдёшь!

***

      Оливия... Нет. Ты не Оливия. Не Лоли. И никогда не будешь ею для меня. Я всё ещё не шевелился. Мои ноги отяжелели. А в голове застучало напряжение.       — Тогда он впервые ударил меня. И начал запирать дома, когда уходил на работу. Забрал телефон. Интернета в квартире в принципе не было. Ему не понравились книги, что я должна была читать по программе. Я могла читать только одобренную им литературу. Поэтому в итоге моё обучение тут же закончилось.       — Ситуация выходила из-под его контроля. Я хотела сбежать. Соседи интересовались криками за стеной. Я кричала, пока он был на работе. Он, конечно, сказал, что я шизанутая. И даже купленную справку показал с красноречивым диагнозом. И мы переехали. Наш новый дом был за городом. На окнах — решетки. Красивые... Изящные... Поблизости: лес, озеро и еще пара домов в нескольких километрах от нас. Я общалась с родителями лишь по громкой связи. Под его присмотром, заученными фразами. Он понимал, что если я резко исчезну, то они спохватятся. Я пыталась сбежать. Много раз. Разными способами. И тогда он бил. Нещадно. А однажды заметил, как я методично пилила решетку рабочими инструментами.

***

♪ dj Prana & My Dying Bride — The Dreadful Hours (remix chill) ♪

      Звуки дождя. Грубый напильник. Скользил в моих мокрых ладонях. Каждый день. Дальнее окно. Прутик решётки. Методично. Весь день. Пока он на работе. Я не услышала звук машины. Приехавшей на два часа раньше. Не услышала звук открывшейся двери. Из-за слишком сильного дождя.       Резкая боль в затылке. Сильная рука в волосах. И я. Лечу с подоконника. На пол. Боль в плече и спине. И его голос. Полный ярости. Пинок ботинка по напильнику.       — Маленькая, неблагодарная сука!       И снова рука в волосах. Оттягивает вниз. Заставляя смотреть. Вздёрнутое к нему лицо. С привычным мокрым следом. На покрасневших глазах. Страх. Животный. И сознание. Рисует то, что сегодня он сделает со мной. Хлёсткая пощёчина. Привычная боль в челюсти. Сильная рука на шее. Поднимает вверх. Блеск красивых часов. Слепит. Зато не вижу безумных карих глаз.       — Я целыми днями пашу, чтобы содержать тебя в лучших условиях! А ты! Мало того, что портишь имущество, так еще и планируешь сбежать от меня!       А я молчу. Давно уже молчу. Потому что страх перекрыл кислород. И он. Наверняка убьёт меня. Я вижу это. Во взгляде. В каждом его жесте. В ярости. В сжатых пальцах на шее. И через секунду я лечу через весь коридор. Хотелось бы иметь крылья. Чтобы пробиться. И далеко улететь. Вот только он давно их сломал. Те крылья, благодаря которым летала душа. Теперь же я лишь тень. От того, кем когда-то была.       И удар об изящные перила лестницы. Головой. Тошнота. Темнота в глазах. Я знаю симптомы. У меня сотрясение. Судя по координации. Не такое сильное. Как четыре месяца назад. Когда я ударила его в ответ. Я попятилась. Словно пьяная. Залезая на деревянные ступеньки. Он надвигался стремительно. Срывая пуговицы на любимой жилетке на ходу. И я уже знала. Он припомнит мне эти пуговицы. Я пытаюсь спиной подняться на лестницу. Но ставлю ладони то и дело мимо. И проваливаюсь. Слишком кружится голова.       Сильная рука. Схватила. За волосы. Его любимый жест. Так я податливее. И он говорит мне что-то. Но я не слышу. Потому что звук пульсирует где-то в ушах. Выхватывая отдельные фразы. Гадкие синонимы моего имени.       И моё тело. Едет по полу. А я держусь за его руку. Своими тонкими пальцами. С блестящими кольцами. Что он мне дарил. А он — за мои волосы. Тащит. Ноги перебирают по тёмно-коричневому дереву. В неудавшейся попытке подняться. И я кричу. Но никто не услышит меня. Сегодня я точно умру. Сегодня — наверняка. И страх сводит зубы. Они стучат. Нервным галопом. И моё сердце готово рёбра сломать. Так же. Как он ломал их мне. Неоднократно. Глаза горят от жжения.       И я снова сломанной птицей лечу. В кофейный столик. Из дорогого дерева. И те царапины. Что мои ногти на нём оставили. Станут моим наказанием. Потому что он припомнит и их. Я сползла на пол. Пытаясь прийти в себя. Когда увидела. Как он откинул край красивого ковра. Того самого, за след крови на котором. Он связал мне руки. И оставил на весь день так. Я услышала. Скрежет широкого шпингалета. Утоптанного в деревянном люке.       Я тихо отползала. Пока не в силах подняться. Хотела спрятаться. Хоть где-то. Но сильная рука. На моей ноге. И моё тело. Скользит по гладкому полу.       — Я научу тебя разуму! Научу уважению!       И следующий миг. Полный сковывающей боли. Потому что я лечу вновь. Кубарем куда-то вниз. Закрывая голову руками. И звук закрывшейся крышки. Пока ещё не настоящего гроба. А я лежу. На холодном, сыром полу. И единственный свет от маленького окна. Даже не касается меня. Встать нет сил. Перед глазами лишь темнота. И та — крутится.       Так в моей жизни появился подвал.       Я пришла в себя через несколько часов. Очнувшись от сна. Поднявшись с трудом. На четвереньках доползла. До верха деревянной лестницы. И мои слабые стуки в крышку этого гроба. Терялись в ворсе красивого ковра. Того самого, на котором он брал меня на прошлой неделе.       Я поняла. Он не откроет. Не выпустит. Не сегодня. Таково моё наказание. И я сидела там. На этих ступеньках. В коконе. Из тьмы и тишины. С единственным желанием — не чувствовать.       Спустя час или два. Может быть, три. Я начала кричать. До крови бить в люк. Портя камни в красивых кольцах. Не желая быть в этой могиле. А его не было дома. Иначе — он бы заткнул меня.       Спустя четыре часа. Может быть, пять. Я просто сидела. С осипшим голосом. Спрятав лицо в поджатых коленях.       Спустя сутки. Я лежала под единственным маленьким лучом света. Из окна. Чувствуя шершавые лапки насекомых. То и дело пересекающих моё тело. Я хотя бы была не одна.       Он держал меня там три дня. Бутылка воды. Ведро. Всё, что было моим там.       Так в моей жизни появился страх. Темноты. Тишины.

***

      Я слушал с ужасом. Я не мог представить. Мою жизнерадостную Жо-жо. В этой непроглядной тьме. Я не мог вообразить. Ни единой причины. Чтобы держать её там. Я не понимал. Как она могла смеяться, улыбаться, наслаждаться жизнью после этого рабства? Я смотрел перед собой. И понял. Жози не было в этом подвале. Лишь неживая Оливия. Кем сейчас она и была. На время этого рассказа. Передо мной словно сидел другой человек. И я не знал этого человека.       — Старый стол с большой лампой над ним. Единственный источник света. Матрас в углу с подушкой и одеялом. Маленький шкаф с вещами. Ведро. И бутылка воды. Моя личная мастерская. И комната. С крохотным окном. Он запирал меня там, уходя на работу. Приезжая, выпускал. Душ. Всегда под его присмотром. Потому что я пыталась покончить с собой. Затем я одевалась. А он готовил ужин. Всегда сам. Потому что однажды я пыталась убить его. Ножом. После — все острые предметы стали храниться под замком. Но куда мне до того, кто обучен приемам борьбы. За эту попытку я не выходила из подвала неделю.       — На ужин я должна была быть идеальна. Наряжаться в подготовленную им одежду. Всегда. После ужина вариантов было немного.

***

♪ Sub Pub Music — Endless Night ♪

      Красивое платье. На моих плечах. Аккуратный макияж. Уложенные волнами волосы. Сильные руки. Мягко на моей шее. Застёгивают красивое колье. Ложатся на плечи. Его улыбка. Взгляд карих глаз. Через зеркало. Каждый день перед ужином.       — Чудесно выглядишь, милая...       — Спасибо.       Мои пальцы уже не касаются. Ни колье. Ни мягкой ткани. Я уже привыкла. К тому, как он наряжал меня. Потакая своему вкусу. Мне никогда не нравился его выбор. Но молчать — проще. Так всегда проще.       И мои руки. Выводят чёткую линию губ. Бордовой помадой. И его пальцы. Сильнее сжимают плечи. И он выдыхает. Наслаждаясь. Собственной куклой. Мои ресницы. Неспешно поднимаются. Сталкиваясь с его обманчиво тёплым взглядом. Он опускается передо мной. И надевает мне туфли. Нежно. Аккуратно. И подаёт руку.       Ужин. Всегда при свечах. Сегодня — букет в вазе. Моих нелюбимых красных роз. И он пьёт свой виски. А мне дозволено вино. И чем больше, тем лучше. Так податливей. Так мягче. Так проще.       — Тебе нравятся цветы, Лоли? Я купил их для тебя.       — Безумно нравятся. Я благодарна, Джек.       — Я ведь так стараюсь для тебя.       — Я ценю всё, что ты делаешь.       — Умничка. Сегодня ты ведёшь себя чудесно, милая. Пожалуй, позволю тебе почитать.       И моя улыбка. От возможности окунуться в иной мир. Не в этот. Моя яркая улыбка. На накрашенных губах. От которой он всегда таял. До состояния раскалённой лавы. И после обжигал меня. Дыханием. У плеча.       И я уже знаю. Что сегодня. Если он захочет. Я буду перед ним. Лепить свои украшения. Не в подвале. А сидя на полу гостиной. Перед камином. Полуобнажённая. Так, как он любит. Чтобы он наслаждался. Моим видом. Мной. Как музой. Попивая виски. На красивом диване.       И я уже знаю. Что сегодня мне придётся играть желание. У этого самого камина. На мягком ковре. Настоящее. Такое, чтобы он поверил. И я буду играть. Так, как он хочет. Как он желает меня. Столько — сколько потребуется. Так проще. Так всегда проще. А после я буду обнимать его. Засыпая на сильной груди.       Потому что вести себя плохо — опасно. Потому что тогда. Синяки. Иногда сломанные кости. Всегда — до отключки. Потому что тогда. Если не синяки. То лицом в подушку. И крики. От грубости. От силы. От принуждения. К этой самой любви.       Нет. Я лучше буду играть. А утром буду варить ему кофе. И целовать. Самозабвенно. Словно люблю его. До безумия. А после — в подвал. Как игрушка — на полку. И буду заниматься тем, что помогает сбежать. Из этой реальности. Буду лепить. И желать, чтобы он задержался.

***

      Я слушал. Чувствуя. Как холодела душа. Как онемели. Плотно сжатые пальцы. Как болела. Стиснутая челюсть. И мой тяжёлый взгляд. В котором читалось. Я бы убил. Убил бы его. Не сомневаясь. Не думая. Не сожалея.       — Так было пять лет. В какой-то момент я перестала играть. И словно умерла внутри. Тогда он стал бить сильнее. Чтобы я ожила. Я пыталась довести его до такого состояния бешенства, чтобы он убил меня. Но он даже не пытался. Не допускал и мысли. Остаться без любимой игрушки. Тогда я осознала, что это — навсегда. Что он не отпустит. И не убьет. Я слишком дорогая вещь. И я попыталась... Попыталась полюбить. Потому что иного мне просто не оставалось. Я думала, что, если полюблю — он смягчится. И мне будет проще жить. Но у меня не вышло. Я не смогла. И мне снова пришлось изображать любовь. И всё, что у меня осталось тогда — воображение. Когда он желал меня — я была не здесь. Я была где-то далеко. Словно всё это — не со мной. И это единственное, что спасало.       Она мрачно смотрела в окно. Всё так же вздрагивая от грозы. А я не знал. Как мне реагировать. На этот ужас. Что мне делать с этим всем. И самое главное — с ней.       — Однажды ему потребовалась моя компания. Какой-то важный ужин с награждениями. С участием мэра. Он должен был предстать перед всеми, как человек с идеальной жизнью. Блестящая карьера, любовь публики, звание героя за сотни спасённых жизней и верная красавица-жена.       — Раньше он часто брал меня на такие мероприятия. Одевал так, что я была неотразима. Ему нравилось показывать меня, как какой-то очень дорогой и редкий товар. Ему нравилось чахнуть надо мной, окружать показательной заботой. Но он перестал брать с собой, заметив однажды, как со мной флиртовал один из его подчинённых. Даже угрожал ему после. Потом и вовсе уволил.       — Он неделю не бил меня. Чтобы следов не было наверняка. И всю неделю я жила в подвале. В назидание. Я выучила все его продуманные фразы. Отработала все жесты. Дрессировка после ужина каждый день.       Я так сильно сжимал в кулаке. Наше серебряное море. Что его грани отпечатались глубоко в ладони. Я думал, что всё было иначе. Понимал, что она пережила плохие времена. Но чтобы настолько... Теперь я понял её дикий ужас в глазах. Ведь в моих сейчас стоял такой же. Я с тяжёлым сердцем слушал то. Что должно было быть дальше.       — Я отыграла тогда так хорошо, что он накормил меня шоколадом. Я так улыбалась ему, что он весь вечер желал меня. Я чувствовала это по всем нечаянным прикосновениям. По его ухаживаниям. По частым мимолётным поцелуям. Когда мы вернулись домой, он уже не сдерживался.

***

♪ Power-Hous feat. Christian Reindl, Lucie Paradis — Freya ♪

      Красивое чёрное платье. На моей худой фигуре. Хороший макияж. Бордовая помада. Пшеничные волосы. Уложены волнами. Туфли на высоком каблуке. Я улыбалась. Давно забытому вкусу. Белого шоколада. Я ела его. По маленькому кусочку. Растягивая удовольствие. А он смотрел. И я понимала, что скоро он выставит счёт. И я ела так медленно. Оттягивая момент. Я видела. Плотоядный взгляд. И сильная рука. Властным жестом. На спинке дивана. И гладит меня по плечу. И вкрадчивый шёпот. Над ухом. Мурашки холода по коже. И он. Вдыхает запах ненавистных мне духов. С моих волос. Его любимый запах. И трётся носом возле моего уха. Слегка улыбаясь. А моя улыбка уже сошла с лица.       — Тебе нравится милая?       — Да. Шоколад очень вкусный. Спасибо тебе.       — Хочешь, я буду кормить тебя им чаще?       Опасный вопрос. И сломанная долька шоколада. Моими в миг напрягшимися пальцами. Боязливый ответ.       — Ты очень щедр, Джек... И я приму любой твой подарок...       Он ещё ближе. Прикусывает мочку моего уха. Рука с плеча. Медленно по спине.       — О, это не подарок, милая. Это плата... За хорошее поведение...       И сильная рука. Отбрасывает шоколад. И он уже дико целует мою шею. А я чувствую. Как колотится сердце. Сильные руки. Не отказывают себе в прикосновениях. А я лишь сижу. Окаменев. И он целует мои губы. Со вкусом шоколада. И я мягко опускаюсь на диван. Под весом его тела. И руки в грубых порывах хватают. А он смотрит в мои глаза. И карий взгляд исполнен желанием.       — Почему же ты не улыбаешься мне, милая?       Я попыталась улыбнуться. И лицо исказилось. Дрогнувшая дуга губ. Ему не понравилось. Я увидела жесткий взгляд.       — Ну же. Улыбнись мне, Лоли.       И новая попытка. Фальшиво. Он видит эту фальшь. И задрожавшие губы. Я видела. Как менялось выражение его лица. И досадливо-злое качание головой.       — Ты совсем не любишь меня.       — Конечно, я люблю тебя, милый.       И мои похолодевшие пальцы. На его щеке. И он прикрыл глаза. Наслаждаясь. А после открыл. И увидел лёгкий солёный туман. На моих глазах. И его угрожающе тихий голос.       — Ты снова всё портишь, Оливия...       — Нет-нет... Позволь, Джек... Позволь.       Подрагивающие пальцы скользнули по его скулам. Играя любовь. Коснулись губ. Широкой груди. С дико бьющимся сердцем. Пряжки ремня. Брюк. Я потянулась за поцелуем. И он целовал. Так неистово. И с новой волной желание захлестнуло его. И лямка чёрного платья. Срывается пальцами. С острого плеча. И губы ложатся на моё каменное тело. Целуя. Каждый сантиметр. Что мне хочется выжечь. Вместо кошмаров мне снятся эти его поцелуи. И платье оголяет грудь. А тело не реагирует на касания. Лишь безвольно лежит. А сильная рука. Под тканью его любимого белья. И резко прекращённые действия. Ядовитый голос. И недовольный, злой взгляд.       — Ты всё-таки окончательно всё испортила.       — Нет-нет-нет... Давай... Давай я попробую ещё раз... Ты же знаешь, я желаю тебя. Всегда желаю.       — Какая же ты лгунья!       И грубая хватка. На моём запястье. А я — ненавижу своё тело. За отсутствие необходимой ему реакции. Потому что так было бы проще. Так всегда проще. Он быстро тащит меня за собой. Нервно расстегивая рубашку. Я слышу его злость. В треске ткани и пуговиц. Чувствую по сжавшимся пальцам. Ковёр. Крышка люка. Лестница. По которой я сегодня лечу. И чудом не ломаю конечности. Одна туфля повисла на пальцах. Другая где-то в полумраке света одинокой лампы. И он спускается следом.       А я не могу вдохнуть. От болезненного чувства. Где-то справа. На последнем ребре. Ладони содраны. Как и колени. Спиной ощущаю его приближение. И просто лежу. Сопротивление не имеет смысла. Так проще. Так всегда проще. Так меньше болит потом. А сильные руки разрывают ткань платья на спине. Оголяя несколько кривых шрамов. И торчащий на худобе позвоночник.       А после сильные руки потащили меня. Словно мешок с костями. И я застонала. Когда его ладонь коснулась ребра. И карий взгляд неожиданно вспыхнул. И я на матрасе. Лицом в подушку. И он уже сорвал белье. А сильные руки приподнимают моё тело. Заставляя ладони и колени упереться в матрас. И его пальцы вновь ложатся на треснутое ребро. И новый неосознанный стон срывается. С накрашенных смазанных губ. И я физически ощущаю, как он пылает. Крик. Внутри себя ощущаю. Это неистовое желание. Обладать. Всегда. Без остатка. И стальная хватка на рёбрах. Заставляя изображать страсть. На грани агонии. До одури сильно. До громких криков.

♪ Sub Pub Music — A song for the Sea ♪

      И моё сознание. В котором я не здесь. Рисует картинки красивого пляжа. Я, кажется, была там когда-то давно. Кажется, с дядей. И я на песке. Греюсь на солнце. А в руках камни. Ракушки. И после смеюсь до радостных слёз. Когда волны ласково меня огибают.       Это не я в подвале рыдаю.       И дядя подхватывает меня на руки. Чтобы бросить в воду поглубже. Он смеётся. А я кричу ему весёлое «хва-а-атит».       Это не я в подвале кричу. И умоляю стальную хватку. На рёбра мне не давить.       — Джек! Хватит! Прошу тебя!       А я выныриваю из воды. И вытираю глаза. Смеясь. И брызгаюсь в дядю водой. А после и меня окатывает морской волной. И я вновь прячусь в море. Хлопая в солёной воде глазами. А он достаёт меня из этой пучины счастья. И укладывает животом на свои руки. А я гребу. Плавать учусь. И знаю, что я не утону. Ведь он не позволит.       Это не я в подвале тону в боли. Не моё тело обмякает. Не моё лицо летит в подушку. Теряя последние крупицы сознания. Не я молю Бога и Дьявола. О скором спасении. Лучше через смерть.       Но шок болевой. Единственное моё спасение. Единственная милость.       И я очнусь. Но лишь утром. В обрывках платья. Со следами его любви. Где-то на внутренней стороне бедра. Со смазанной помадой. Ломотой во всём теле. И пролежу так. Накрывшись тонким одеялом поверх. Почти до вечера следующего дня. Пока он не вернётся с работы. Пока не поведёт меня в душ. А после — новое красивое платье. Новый макияж. Красивые розы в вазе. Вино. И, если повезёт. Позволит мне почитать.

***

      Мне казалось. Что я окаменел. Мне казалось. Я опустел внутри. Рисуя картинки. Несправедливой жестокости. А моя Жози... На меня и не смотрит. Я вижу на маске её лица. Отголоски этой боли. И молю и Бога, и Дьявола. В которых не верю. О том, чтобы он сдох. Её мучитель. Как помойная крыса.       — Меня не спасли друзья, Робб. Не было у меня никаких друзей. На том вечере ко мне подошла девушка. Его подчинённая. Ей показалось странным моё поведение. И пока его награждал мэр, она спросила: всё ли у меня в порядке? Конечно, я улыбнулась и ответила, что да. Что я счастлива со своим мужем.       Я страшился даже представить. Как сильно он её запугал. Раз она не увидела выхода в этом вечере. Не попыталась бежать. Не попросила о помощи. Насколько же животным был твой страх. Как же сильно он сломал тебя. Моя несчастная русалка. Моя запуганная лисичка Жо-жо.

♪ Christian Reindl, Lucie Paradis — Gefion ♪

      — Она не поверила. И приехала как-то днём. Пока его не было дома. Никто не открыл. Она обходила дом, заглядывая в окна. Я увидела её ноги в том маленьком окошке подвала, что было наполовину в земле. Я была без сил, не могла встать. После того вечера я постоянно жила, как в тумане. Звала, но так тихо. А она услышала... И пришла в ужас. Увидев меня. Настоящую. Я просила её уйти, чтобы не остаться в том же подвале рядом со мной. Потому что он скоро вернется. Она ушла, пообещав, что вытащит. Она не могла обратиться в полицию. Потому что сам он — капитан полиции. На хорошем счету у самого мэра. А она — лишь младший сержант. Она готовилась долго. Продумала всё. В одиночку. Боясь доверить эту тайну кому-то еще.       — Я думала, что она забыла обо мне. Но спустя месяц, как только он уехал на работу, она приехала. Выстрелила в замок на входной двери. И вытащила меня из подвала. Тогда я впервые за много лет вышла на улицу. Не считая того вечера.

***

      Мои руки. Стучат по крышке. Моего гроба. Сдирая кожу. Медленно. А голос не мой. Язык заплетается.       — Я здесь... Здесь...       Торопливые шаги. Откинутый ковёр. Скрежет широкого шпингалета. Утонувшего в дереве люка. И я зажмуриваюсь. От яркого света. Пролившегося вдруг на меня. И её руки. Помогают мне вылезти. И я обмякаю. Облокачиваясь о плечо. Слышу своё имя. Чувствую. Как шок от происходящего накрывает меня. Неверие подкрадывается. В виде размытого зрения. Я словно одурманенная. Хотя, кажется, он что-то подсыпал мне в еду. В последнее время. Что-то, от чего мне постоянно хотелось спать. Кажется, ему понравились игры с моим бессознательным телом. Больше, чем крики. Но я была за. Так проще. Так всегда проще.       Туманный рассудок выхватывал лицо. Смазывая. И снова руки. Ловят меня. Медленно ведут. К спасительному свету. А я в беспамятстве растворяюсь. И последнее. Что ухватил мой разум. Было чувство чужеродной мне эйфории. От ощущения ветра на коже. Что я давно позабыла. И запах. Навсегда въевшийся в меня саму. Ставший символом.       Символом свободы. С ароматом чёрной смородины её духов.

***

      Я смотрел на её бледное лицо. И понимал. Что после рассказанного, изменится всё. Всё уже изменилось. И её взгляд... Она говорила все эти слова. Не боясь. Словно знала наверняка. Что не останется здесь после. Я видел в её глазах. Этот страх. От того, что я мог посчитать её ничтожеством. После всего этого. Посчитать кем-то ещё. Я был в шоке. Но... Так не считал. Так не думал о ней.       — Я очнулась в её квартире. Она вручила мне фальшивые документы. С именем Жозефина. Одежду. Она договорилась с другом из департамента, подкупила пару людей. И вот я в программе защиты свидетелей. Конечно, я не подала на него заявление. Он — любимец публики. Герой и лицо города. С кучей медалей, наград и званий. Борющийся с преступностью. Приятель мэра. А я — лишь тень, лишь никто. Мне бы просто не поверили. А фальшивые справки подтвердили бы моё помешательство. А мою спасительницу наверняка ждала бы печальная судьба. И он был бы снова героем. Мужчина — мечта всех женщин. Заботящийся о полоумной жене из великой любви. Я бы проиграла ему. И вновь оказалась бы в подвале. И уже бы не вышла оттуда никогда.       — Я скрывалась. Поддерживая связь лишь с моей спасительницей. А он преследовал. Выслеживал, как хищник. Имея все полномочия. И находил меня каждый раз, но когда меня уже не было на том месте. Я боялась сказать даже родителям. Потому что он угрожал. Запугивал. Подбираясь всё ближе. Всё чаще. Не знаю, как он не понял, кто мне помогал.       — Дальше пришлось восстанавливать все мои документы. Потому что они были у него. Он ждал этого. И, конечно, он засёк сразу. И поймал.

***

♪ Christian Reindl, Lucie Paradis — Iduna ♪

      Сильная рука. Сжимает моё тело. Я в панике. Страх. Животный.       — Джек, отпусти её!       Она навела пистолет. Он прикрывался мной. Как щитом. Зная, что она не выстрелит. А я просто тряслась. От отчаянного желания. Никогда в подвал не возвращаться.       — Уходи, Жизель. Это не твоё дело. Уходи и останешься цела.       — Я не уйду!       Он пятился в переулке. В попытке отвлечь её. Полное отсутствие свидетелей. На руку ему. Убьёт и забудет.       — Дура. Губишь себя из-за неё.       Сильная рука. Медленно за пояс. Между нашими телами. Под пиджак. Где его пистолет. И я спиной чувствую. Этот жест. Я видела его сотни раз. Он ведь так часто играл со мной. Направляя прицел. Заставляя делать разные вещи. Его забавляла эта власть.       Я не могла допустить. Чтобы он убил её. Ведь его оправдают. Он лишь скажет. Что это она похитила меня. От него. Ведь заявление на розыск было подано им сразу. Я с ужасом представила. Её смерть. И собственное возвращение. В тот гроб.       Он выхватил пистолет. Целясь в неё. Сжимая моё горло сильным предплечьем. И я не знала, что делать. Я просто навалилась на него. Всем телом. Резко. Ударив локтем куда-то в бок. Его выстрел пролетел выше. Не задев Жизель. И его повело. Потому что он оступился. На резко оборвавшемся асфальте. Каблуком своих красивых лакированных туфлей. Не заметил ограждение. Из-за ремонтных работ. И упал. Вместе со мной в объятиях.       И металлический прут. Странно отделившийся от всего остального. Торчащий приветливо. Словно кто-то оставил его там специально. Прошел насквозь. Через его затылок. В нескольких сантиметрах от меня. А он всё ещё сжимал меня в объятиях. Крепко. Не желая отпускать. Даже после смерти.

***

      — Было разбирательство. Конечно, никто не очернил его имя. Моя версия истории не увидела свет. Слишком сильное влияние мэра, что не хотел паники от возможного вспыхнувшего негодования граждан. Поэтому Джек даже умер, как герой. Защищавший супругу от фантомных похитителей.       — На его похоронах была добрая половина города. Я пришла. Чтобы убедиться, что в гробу теперь он. А не я. И что это навсегда. Мне сочувствовали. А я тихо улыбалась.       Я ощутил облегчение. Меня отпустили мысли. О мести. Я никогда не замечал ничего подобного за собой. Но слушая её. У меня было лишь два желания. Спрятать её от ужасов прошлого. И уничтожить его. Я выдохнул. Нервно прочёсывая волосы пальцами.       — Жизель помогла мне найти дядю Эндрю. Я всегда была привязана к нему, с детства. Больше, чем к вечно отсутствующим родителям. Но мы перестали общаться по настоянию мужа. Потому что дядя начал замечать что-то. Я разыграла ссору по сценарию. Чтобы не было вопросов, почему я отказываюсь разговаривать. Я рассказала ему всё. И он забрал меня. Сюда. К ним. Полтора года назад. Я соврала тебе, выдумав ту историю, чтобы ты вдруг не провёл параллели, не вспомнил, потому что дело было громким... Тогда, на Фестивале, я рассказала тебе с мыслью лишь понаблюдать за твоей реакцией на эти крупицы истины. Я боялась твоей реакции. Любой захочет сбежать после услышанного. Я отдаю себе в этом отчёт.       Я понял, кто её муж. Я вспомнил сразу. Я видел по телевизору. Читал в газетах. Да и все обсуждали. Этот оплот чести и героизма. Пример настоящего мужчины. Храброго полицейского. Верного мужа. Эти похороны. Два года назад. Крутили по всем каналам. В назидание всей стране. Наверное, я даже видел её фото. Теперь уже и не вспомнить таких деталей.       — Я снова начала делать украшения. Тетя помогла мне начать продавать то, что я делаю. Сначала она сама этим занималась. Потом и я освоилась. Родителям мы так и не сказали. У мамы слабое сердце. Она не переживет. И они всё ещё вспоминают Джека, как лучшего из мужчин, при любом удобном случае. Поэтому я почти не вижусь с ними. И стараюсь не созваниваться. Дядя Эндрю всегда был мне ближе... Мне хватает его и его семьи. Но их предложение с квартирой подкупило меня. Я увидела в этом шанс на новую жизнь. В новой стране. С новым именем уже по документам.       — Я ходила на терапию. Да и до сих пор хожу. Сменила много врачей. Но в итоге мне помогли. Принять всё это. Достать то, что было внутри меня до него. Обрести себя настоящую. Я, фактически, многому учусь заново, Робб...       Она замолчала. Я молчал. Молчала погода. Я был опустошён. Мне нужно было время. Переварить сказанное ей. Осознать. Понять. Не понимал теперь я лишь одного. Зачем она вернулась. Сюда. Ко мне. Ведь, очевидно, что она просто не могла поверить мне. Не могла довериться. После того, как хорошее оказалось плохим. После того, как белое окрасилось чёрным. И мой тихий голос.       — Что именно заставило тебя вернуться сегодня сюда, Жозефина?       — Я не знаю. Думаю, дело в тебе.       — Попробуй объяснить. Я пытаюсь понять тебя и твои действия... Об остальном мы поговорим позже. Сейчас я не готов это обсуждать.       — После него и до тебя было несколько парней... На несколько вечеров. Не ради отношений, конечно же. Просто, как способ отвлечься. И попытка посмотреть: как бывает с другими? С одним не срослось сразу же. Всё было по согласию. Но он схватил меня за шею. Не сжимая. Просто схватил. И у меня случилась истерика. Естественно, он сбежал. С двумя другими я была максимум неделю. Наблюдая. Я не чувствовала ничего. Ровным счётом. В моей пустоте по прежнему было пусто.       — А потом случайно появился ты... И я не знаю... Когда ты вытащил меня из воды, я вдруг захотела снова туда упасть. Чтобы всё повторилось. С тобой всё было иначе. Самые простые вещи, к которым я уже привыкла, происходят для меня иначе. Я думала, мне никогда больше не захочется целовать кого-то, обнимать. Но я ошибалась. Захотелось. Искренне. Я впервые за долгое время действительно желаю кого-то сама... Не потому что так нужно или от меня этого хотят. А потому что я так чувствую. Мне хочется рассказывать тебе обо всём. Хотя ты знаешь всё получше меня. И даже ненавистный до тошноты запах и вкус кофе, который я делала для него... От твоих рук почему-то мне понравился. И даже полюбился. До сих пор не понимаю, как я согласилась его попробовать...       — И оттого я каждый день так сильно боялась всё испортить. И я панически боюсь, что очнусь в одночасье и увижу, что ты на самом деле монстр. Хоть ты и не похож на него. Ты — полная противоположность. Но, пойми, тогда я ведь тоже не заметила. Ничего не заметила... И я каждый раз думаю, — может я и сейчас не вижу? И мне отчаянно хочется верить, что это напрасный страх.       Я поднялся, дослушав. Достал из морозилки её любимое миндальное мороженое. Взял ложку. И так же молча вручил ей. Я смотрел на неё. И видел, как с каждой секундой исчезала Оливия. Вместе с отголосками тех слов. И возвращалась Жозефина. Маленькая несчастная русалка Жози. Одинокая лисичка Жо-жо.       — Дай мне время, Жозефина. Хотя бы пару часов для начала. Осознать всё, что ты мне сказала. Просто будь тут. Не уходи.       Она кивнула. Принимая мороженое. А я ушёл в спальню. Лёг на кровать. И смотрел в потолок. Я был потерян. Некоторое время просто был пуст. Как только ступор прошёл. Мысли начали роиться жалящими пчёлами. Первым порывом было сбежать. Признаюсь честно. Сбежать и забыть. Как страшный сон. Всё то, что она рассказала.       Я сел на кровати. Посмотрел на диван. Увидел её там. Сидевшую боком ко мне. Такую сжавшуюся. Крохотную. Со слегка спутанными пшеничными волосами. Медленно поедавшую мороженое. И Батон на коленях. А она гладит его большие уши. И чуть улыбается ему. И шмыгает носом.       Я не понимал. Почему он делал это с ней. Не хотел понимать. Как у кого-то могли возникнуть подобные желания. Отказывался принимать. Тот факт, что он понёс столь лёгкое наказание. Не ответил собственными страданиями. За то, что моя Жози так глубоко несчастна внутри. И я никак не мог осознать. Как она смогла принять это. И искренне радоваться всему. Одновременно с этим грузом. Я разумом понимал. Что именно этот опыт показал ей. Истинное счастье. Что, кажется, крылось в незначимых для «нормальных людей» моментах. Но сердце понимать отказывалось. Оно болезненно трепыхалось. Когда я смотрел на неё.       Она почувствовала взгляд. И взглянула на меня. Вмиг погрустнев. Наверняка, видя ту самую жалость. Которой она не желала. И я понял, что сбежать мне уже не хотелось. Мне отчаянно сильно захотелось сделать так, чтобы никогда... Никогда в жизни она более не испытала даже намёка на нечто подобное.       Я снова лёг. И смотрел в потолок. Переваривая. Спустя ещё какое-то время. Я услышал. Как она тихо встала. И почти неслышно пошла к двери. Чтобы уйти. Я видел. Как она нервничала всё это время. Как мучительно ей было ждать. Хоть какой-то реакции от меня. Ждать. В давящей тишине. Прогоню ли я её. Приму ли.       — Жозефина. Ну куда ты пойдёшь? Посмотри в окно.       Она замерла. И так же тихо вернулась в гостиную. К подоконнику. Ураган за окном так и не стихал. Словно нарочно не позволяя ей покинуть меня. Жалея о рассказанном.       — Твои наушники на средней полке.       Я на секунду увидел. Радость. И яркую благодарную улыбку. И быстрые шаги. И вот она уже лежит на диване. Свернувшись клубочком. И Батон рядом. Всегда с ней. Мой ушастый кот осознал всё. Гораздо раньше меня. Ему достаточно было одной встречи. Чтобы после дарить ей свою любовь. Без остатка. Так, словно меня вообще не существовало.       Молния за окном. Так ярко сверкнула. И я резко понял. Осознал.       Почему её так угнетала тишина. Почему она всегда включала музыку. Почему вся её музыка столь печальна. Почему она так часто тихо грустила. Почему постоянно сидела в своих наушниках. Наблюдая за мной неотрывно. Почему задавала разные, странные вопросы. Откуда на её теле те шрамы. Что я целовал. Почему она всегда просила быть нежным с ней в постели. И я был... Мне иного с ней не хотелось. Почему несколько раз произошли те ситуации. Когда она прерывала наши поцелуи. И просто уходила в ванную на какое-то время. Запираясь там. А после возвращалась, словно ничего не произошло. Почему иногда она просила моего разрешения сходить в магазин, на улицу или куда-то ещё. И тут же резко замолкала после просьбы. Пугаясь. Я считал — меня. Но на самом деле — своей привычки. Почему она жалела каждую раненную птичку, мышку и так далее. Даже если это просто картинка. Я переосмыслил многие её действия. Многие мелочи. Что казались мне странностью. Блажью. Они все вдруг обрели смысл.       Мне вдруг так захотелось обнять её. Снова. Но я должен был обдумать. С незамутнённым объятиями разумом. Нужно ли мне это всё. На самом деле. Нужна ли она мне. Настоящая. Готов ли я попытаться. Готов ли помочь ей. Справиться с этим грузом. Готов ли вытерпеть. Выдержать. Всё то, что лавиной обрушится на неё. На меня. На нас. Рано или поздно. Смогу ли. Пропускать мимо ушей, мимо глаз. Что-то, с чем я мог быть не согласен.

♪ Syml feat. Lily Kershaw — Where’s my Love ♪

      Мысли всё суетились. Я уже не смотрел в потолок. Просто лежал. Закрыв глаза. Не знаю. Сколько прошло времени. Но я услышал её тихие шаги. Сквозь шум грозы. Она остановилась в проёме спальни. Думая, что я сплю. Она постояла там немного. Делая то шаг вперёд. То назад. Сомневаясь. А после, почти неслышно вошла. И аккуратно опустилась на самый край кровати. Ложась. Спиной ко мне. В грозовом полумраке. Я открыл глаза. Посмотрел на неё. Одно ее движение и она бы рухнула вниз. И я вдруг окончательно понял.

Она всегда ощущала себя так. На самом краю пропасти. Она не умеет иначе. Она не знает иного. Она не видела, что такое — Искренняя любовь мужчины. Она не знает, каково это — Самой любить мужчину. Она и сейчас — На краю этой безысходности. Она не знает, как реагировать На то, что с ней происходит. Она не понимает Как реагировать на меня. Она не понимает моих действий. Не понимает причин этих действий. Она не знает, как правильно. Она — лишь русалка. Выброшенная на берег. Недружелюбной стихией. На песок из боли и страха. Умирать. И это осознание громом внутри. Такой же клокочущей стихией. Я не хочу видеть, как она умирает. Я не хочу этого. Я не желаю этого. Я боюсь этого.

      Я быстро подтянул её с края. Обнимая. Прижимая к себе. Она удивлённо обернулась через плечо. Смотря на меня своими чистыми глазами. Я прижал её сильнее. Стискивая в руках. Вдыхая долгожданную смородину с волос. А сердце так сильно билось. От этих мыслей. И от её близости.       — Тебе придётся отрастить ноги вместо хвоста.       — Что...       — Ты так долго тонула, моя русалка Жозефина... А теперь не знаешь, как существовать на суше. В месте, куда тебя морем выкинуло. Поэтому... Ноги вместо хвоста.       Конечно же, она поняла. Поняла, о чём я. Поняла, что я имел ввиду. Я ведь говорил на её языке. Впервые по-настоящему понимая. Как она обрела это видение мира. Дарованную способность в качестве откупных. За всё.       — Только если ты будешь моим принцем.       Её голос. Такой тихий. Такой нерешительный. Тише, чем шёпот. И я еще крепче обнял её. Мягко целуя пшеничные волосы.       — А ты — не потеряешь способность говорить. И не растворишься пеной с закатом или рассветом.       — Я попытаюсь. Ради тебя попытаюсь. Хочу попробовать...       — Ради себя, моя Жозефина... Для начала — ради себя.       — Ты прав. Ради себя. Я поняла...       — Я не монстр, Жозефина. Никогда им не был и никогда не стану. Знаешь, мой отец очень любит мою маму. Они вместе больше 35-ти лет. У них не всё всегда гладко. Но он до сих пор дарит ей цветы без повода. А она — приносит на веранду его любимый чай и газету. Я смотрел на них с детства. И хотел однажды встретить кого-то, с кем у меня будет так же. Понимаешь? Здесь нет места ни подвалу, ни насилию. Потому что меня учили иному.       — Я боюсь, что сделаю что-то не то. Отреагирую не так. И ты отвернешься от меня. Потому что... Ну какие отношения могут быть со мной, какая со мной может быть семья, Робб?       — Какая — напрямую зависит от нас, Жо-жо. Я не глупый подросток. И, скажу честно, я с ужасом понимаю, насколько нелегко нам обоим будет. Нет, наверное, я даже еще не до конца осознаю, что нас ждёт. Я даже представить себе не могу, с чем тебе и мне придётся столкнуться. Но это мой выбор — попробовать. И твой. И, пока мы оба этого хотим, мы справимся. Даже если это ненадолго. Или надолго. Нам обоим придётся приложить много усилий, моя Жозефина.       — Робб...       — Да?       — Знаешь, что я загадала на Фестивале?       — Не имею понятия.       — Я загадала: научиться верить. И пожелала, чтобы ты не оказался монстром.       — Знаешь, сегодня я узнал, что искренне загаданные желания имеют привычку сбываться. А еще открыл тайну тех посланий на песке...       Она резко развернулась. Сияя своими серыми глазами. Улыбаясь.       — Ты шутишь?! Расскажи мне!       Я улыбнулся. Рассматривая её. Пытаясь отогнать все те картинки ужасов... Пытаясь не представлять её в том подвале. Она заметила. Мою растерянность. И погрустнела. Поняв. Я долго смотрел на неё. Поднимая в памяти наши моменты. И улыбка постепенно вернулась ко мне. Я аккуратно погладил её щёку. Убирая спутанные пшеничные волосы с лица. И легко коснулся губами её лба. Задержавшись в этом касании. В этом моменте. Обнимая снова так крепко.       — Конечно, я расскажу...

И гром замолчал.