Лабиринт

Юкито снятся кошмары: бесконечный лабиринт из психоделически мрачных снов. Он привык, впрочем, ведь из этого лабиринта пытается выйти уже очень давно.  Кто-то проваливается в кроличью нору, попадая в волшебную страну невинных детских чудес. Юкито падает в бездну страхов и сомнений, которых никто не прочитает на спокойно меланхоличном лице.  Снова и снова и снова — коридоры пропахли кровью и разлагающимися трупами, дышать невозможно — он плутает в отвратительном создании собственного воображения. Здесь нет места свету, кроме света наблюдающих отовсюду стеклянных глаз.  Просыпаясь в захламленном куклами подвале, он словно еще глубже погружается на дно своего безумия. Проблема в том, что он не сумасшедший, это смерть, что ходит по пятам, играет с ним, как с собственной марионеткой. Он слышит грохот проржавевших цепей и спускает своего Цербера с короткого поводка, наблюдая за тем, как ненасытная тварь раздирает на куски очередную жертву «несчастного случая». Чтобы затем с урчанием вылизывать ему стертые тщетным усилием руки влажным от крови большим языком.  Он ненавидит это исчадие ада, но это она — та, что, дернув за ниточку, поднимает его над землей, вынуждая болтаться беспомощно в сети ускользающих ответов.  Кёгоку Нацухико — всего лишь еще одна ловушка на пути к конечной цели. Обидно, если именно она станет роковой, и в то же время до тошноты противный образ старика сулит освобождение. Юкито ждет, он знает, что должно произойти рано или поздно. Он не заводит связей, он не дает себе любить, и по дороге к вечности твердит, как проклятие: «трудно быть богом». Трудно. Да и не бог он, всего лишь жалкий инструмент.  То, что захочешь присвоить, — отнимут. То, что посмеешь взрастить в душе, — вырвут с корнем, потому там и растут одни сорняки. Он сам себе противен: ни-ка-кой. И все же почему-то привлекает к себе людей. Как кукла, пустой сосуд — один неосторожный шаг, и он выпьет глупца до дна, но пустоту в себе не заполнит. Это-то и гложет его больше всего.  Кажется, что лабиринт полон одних тупиков. Ни одна дверь не закрывается до конца, а некоторые просто вырваны из петель. Юкито не параноик, но он просыпается именно в те переломные моменты, когда нечто, чего он не видит, не слышит и не ощущает, набрасывается на него из темноты. Дыхание перехватывает, сердце отбивает беспрерывную дикую дробь, и в бледном свете ночника ему мерещится это загадочное опасное что-то: что-то, что ни разу еще ему не навредило, но — он почему-то в этом слишком уверен — обязательно навредит, если дать себе слабину.  Вопреки всему этому он по-прежнему не боится темноты, зная: она-то как раз и хранит его от неминуемой расплаты. Спускаясь в мрачный подвал, он гладит мягкие кудри кукол, расправляет складки самодельных нарядов и целует холодные лбы, приветствуя каждую обитательницу своего храма памяти. Все они уже отомщены, но он чувствует незримое присутствие неупокоенных душ и спрашивает сам себя, почему не может дать им освобождение, даже жертвуя всем, что у него осталось, даже обрекая себя на вечные скитания в лабиринте отчуждения. Пластинка крутится по кругу, игла застревает на одном месте, повторяя навязчивый резкий звук, и он тоже застрял на месте и повторяет один и тот же маршрут, не находя настоящего выхода. Кёгоку смеется над ним, и Юкито видит в нем конец своим мучениям, улыбается в полудреме и выпускает в воздух облако сизого мягкого дыма. Вместо скромного кизами¹ сладкий опиум, вместо легкого безрассудства — игра, ведущая в ад. В погоне за демоном легко оступиться, заглянув демону в глаза — нельзя повернуть назад.  Сквозь наркотический туман он наблюдает за миром, превращенным в арену для их сражения. И понимание приходит на едва не оборванной тонкой нити здравого смысла: из лабиринта выхода нет. Из лабиринта его разума выхода никогда не будет, потому что это он замуровал все выходы и входы. Потому что Кёгоку существует только в его зачарованном смертью мозгу.