Позови меня с собой

Военный — не призвание, а ориентация. Под воздействием этой самой ориентации обитатели В/Ч N, что под п. Пограничный, в начале февраля становились беспокойны, суетны и всё чаще метали огненные взгляды в сторону штаба. Шутка ли — сопровождать спецконтингент на особую миссию в глубокий тыл вероятного противника. Выражаясь человечьим языком, каждый год группа офицеров и солдат В/Ч N под различными предлогами отправлялась в соседний Китай, чтобы приобщиться к культурным ценностям социализма с человеческим лицом и прибарахлиться в преддверии грозно надвигающегося 8 марта. Никто не знал, как наччасти умудрялся договариваться одновременно с Аквариумом и штабом округа, но операция «Февральский челнок» всегда проходила примерно в одни и те же дни. Китайцы, если и догадывались об истинной цели миссий, виду не подавали: каждый рейс возвращался, сыпля рассказами о хрустящих свиных ушах, диковинной водке с жуками и ослепительных нарядах китаянок на рынке. На эту политически незрелую брехню не реагировал даже собака-замполит: во-первых, мероприятие играло важную воспитательную роль и мобилизовало рядовой состав на выполнение хозяйственных функций в надежде заслужить право на выезд. Во-вторых, Зойка, жена замполита, была бабой образованной и за мировой модой следящей. А где взять мировую моду, как не в Харбине? Была и третья причина, гуманитарного характера: за месяц после старого Нового года кончался технический спирт для протирки оптических приборов, и слаженный воинский коллектив начинал потихоньку чудить. Никто не признавался в собственной слабости, но бесцветные зимние дни навевали тоску и уныние даже на самых стойких. Старослужащий Рябышев начал жаловаться на нехватку витаминов, и его всё чаще стали замечать жующим иголки растущей за казармой ели. Прапорщик Можайский так увлёкся проверкой остроты ножа, что воткнул его лезвие в мясистую ляжку по самый стопор, испортив тем самым казённые штаны и испачкав ценный паркет в офицерском клубе. У каждого февральское помутнение проявлялось по-разному, но было в нём что-то неуловимо общее. Тот же Рябышев — большой мастак по части армейской философии — характеризовал эту неминуемую тоску примерно так: «Это, братки, как в тумане осада — ни передка не видно, ни зада!» И после глубокомысленного молчания добавлял: «Но даже при такой осаде, грешно военному думать о заде». Несмотря на своеобразие рябышевской манеры излагать мысль, с общим вектором его рассуждений было сложно не согласиться. Душа просила новых ощущений и романтики странствий. К счастью, Родина в лице наччасти Залупаева такую возможность предоставляла. Так и возникла традиция. Начиная с двадцатых чисел января все с нетерпением ждали, когда станут известны три вещи: кого отправят на рейд, что они привезут и как именно они облажаются. В последнем сомнений быть не могло. От Пограничного до Харбина — пятьсот километров. Идеальное расстояние, чтобы развеяться и влипнуть в неприятности. Гриша Тростников, наверное, был единственным, кто вообще не думал ни о традициях, ни о китайцах. Доставало и своих забот. Когда двенадцатого февраля, после обеда, Гришу вызвали в штаб, внутри у него неприятно заныло. Обиднее всего, что его в очередной раз подвела блядская тяга к рационализации. Задача была поставлена предельно чёткая и ясная: взять ведро белой краски и расчертить на плацу зебру. Казалось бы, что может пойти не так? Как бы объяснить… Гриша до сих пор придерживался мнения, что просто так корячиться вприсядку в попытах изобразить ровные полосы — занятие, недостойное старослужащего. Именно поэтому он убил пару часов и приличных сапог, но соорудил из валявшегося в хозблоке говна и палок особое самодвижущееся колесо с хитрой системой подачи краски на землю. Чего он не учёл, так это степень кривизны видавшего тысячи подошв и покрышек асфальта. А учесть это следовало. Тогда чудо инженерной мысли, возможно, не сошло бы с намеченного курса, не опрокинуло туалет и не прошлось по стене клуба, оставив на ней цепь белых полос, которые, сделав затем петлю у будки часового, загадочно уползали в сторону реки. По дороге к наччасти Тростников составлял мысленный список аргументов в пользу того, чтобы сделать зебру как можно более похожей на дорогу из Майкопа в Туапсе. Кое-что он предусмотрительно записал на сложенной журавликом бумажке. «Товарищ подполковник, зебра — часть дорожно-тротуарной разметки, направленной на обеспечение безопасности пешеходов. В последнее время участились случаи дорожно-транспортных происшествий с участием пешеходов и стен зданий. Проще говоря, происходит натыкание личного состава на стены домов и иных объектов. Прямым следствием указанных натыканий является падение боеспособности...» — беззвучно шевелил он губами. Загвоздка заключалась в том, что за неполные два года Гришка так и не научился предсказывать реакцию наччасти на отдельные раздражители. Что ни говори, Батя умел удивлять. Иной раз, явившись с рапортом об успешно отремонтированном жигулёнке, можно было нарваться на такой разнос, что остаток дня поджилки тряслись. А могло обернуться так, что проебавший табельное дух рыдал в мундир по-отечески похлопывающего его Залупаева. Вот и сейчас, войдя и вытянувшись по стойке смирно, Гриша округлил глаза, увидев в кабинете Шопена. Прямая спина, нечитаемая физиономия, начищенные до блеска сапоги. Тростников моргнул: этот-то как мог проштрафиться? Кантик на кровати недоровнял? Верилось в подобное с трудом. — А вот и он, не запылился. — Батя покачал головой, оглядел Гришку с головы до ног и вздохнул. В этом вздохе слышалась обречённость человека, который не первый год руководит образцовым коллективом высокодисциплинированных бойцов и уже не надеется обменять этот массивный хомут на упряжь поизящнее. — Выезжаете завтра в восемь. Обратно порожняком, только это, шубу захватите. Из козлика. Наччасти выдвинул ящик стола, достал оттуда пачку банкнот с лысеющим китайским мужчиной, согнутых пополам и перетянутых посередине тонкой красной резинкой. Послюнявив палец, он отсчитал несколько десятков купюр и мотнул подбородком в сторону Гришки. Тот протянул было руку, но подполковник не дал ему дотянуться до денег сразу: — Только чтоб никакой херни, поняли? — Батя посмотрел суровым взглядом на Гришку, потом — на Ричарда в немом «На тебя только надежда, соколик». Оба кивнули. — Так точно! — Смотрите у меня, — гаркнул напоследок подполковник. — И магнитофон в клуб не забудьте. Грустно без музыки первогодушкам-то нашим, — добавил он уже тише. Гриша убрал деньги в карман. С вопросами он решил благоразумно подождать. У двери Тростникова остановило веское: — Тростников, задержись. Гриша задержался. Во многом его в меру привилегированное положение в иерархии срочников было обусловлено благосклонностью начальства. Простой паренёк из Гродно, которого на первых порах прозвали «Бульбой», сразу показал свою рукастость во всём, что касалось починки разнообразных транспортных средств. Так что, хоть Гришка и имел склонность ввязываться то в один, то в другой блудняк, Батя великодушно закрывал на это глаза, покуда Тростников приводил его жигуль в чувство после ежемесячных выездов на озеро Ханка и обучал старый автомобиль новым трюкам. — Был бы ты, Тростников, поумнее, ехал бы с Васильевым, старшим. А так…— Батя неопределённо поводил толстыми, как сардельки, пальцами. Гриша медленно кивнул. Было вполне понятно, что имеет в виду начальник. У Шопена сложилась репутация. Да что там, о нём слагали легенды. Например, рассказывали, как однажды принципиальный рядовой умудрился настолько заебать своим буквоедством прапора Дмитриенко, что тот со злости оторвал у Урала руль. — Так Шопен у нас главный, что ли? — решил уточнить Гриша. — Решения принимайте конг… колву… вместе, короче. Тростников принял вид стоика и заверил наччасти, что накладок не будет. Внутри он ликовал: про зебру, похоже, благополучно забыли. У кабинета никого не было — Шопен, как всегда тактичный, удалился. Иного Гриша от него и не ждал. Уверенной походкой он направился на их обычное место. В дальнем углу гаража имелся небольшой закуток, отгороженный от остального ангара полуобвалившейся кирпичной стенкой. Тростников подцепил брезентовое полотнище и пролез внутрь. Шопен сидел на большом деревянном ящике, на котором они иногда расписывали пульку вместо стоявшего в распорядке просмотра информационных телепередач. — Охренеть! — Гришка не стал ходить вокруг да около. — Да, — Шопен едва заметно улыбнулся. — Но я предполагал, что так будет. Гриша почесал щёку. Логику Шопена можно было понять. Тростникову свезло, потому что он соображал в механике. Шопен же был без преувеличений лучшим водителем в части. «А какой случай позволяет считать его лучшим водителем?» — мог бы спросить кто-нибудь въедливый и дотошный, на что получил бы ответ: «А никакой!» У Шопена и правда не было никаких случаев. Он всегда приезжал вовремя и куда надо — в отличие от большинства своих сослуживцев, из которых каждый первый так и норовил либо неправильно вычислить площадь Ленина, либо переехать любимую козу начальника ГАИ. Следовало признать, что Ричард Валентинович Бах, или, как его называли сослуживцы, Шопен, был человеком своеобразным. Окружающие относились к нему как к некоей инопланетной херне, которую смекалистый завхоз приспособил для выковыривания гвоздей. Гвозди она выковыривала шикарно, но частенько беспокоила общественность странными звуками, да и в целом было непонятно, как она работает и что ещё может сотворить. Широкую известность Шопен приобрёл после того, как деды дали молодому духу задание за ночь пришить подворотнички всему отделению, чтобы было «как по уставу». Шопен и пришил, да так ладно, что на плацу Батя лично похвалил «соколиков». Расходясь с построения, соколики полезли за сигаретами и вот тогда-то и обнаружили, что по уставу пограничные части карманов иметь не должны. Вот почему Шопена недолюбливали и дел с ним предпочитали не иметь. Гриша же как-то неожиданно для себя заприятельствовал с Ричардом Валентиновичем на почве уважения к технике и современной эстрадной музыке. Шопен оказался отличным парнем. Тростникову особенно нравилась бесшабашность, упакованная в непроницаемую серьёзность, и ещё лестная привычка Шопена сосредотачивать всё своё внимание на собеседнике. То есть на нём, Гришке. — Ты прав, — Гришка ухмыльнулся в ответ и дружески тронул его кулаком по плечу. — Где ещё таких орлов найти?

***

Весть о том, что они едут в Харбин, разлетелась по части с быстротой дизентерии. Не успел Гришка переступить порог казармы, как к нему на приём выстроилась целая очередь разнообразных просителей. Как тут не преисполниться чувством собственной важности! Тростников свистнул, чтобы кто-нибудь из молодых притащил письменные принадлежности. Затем, не торопясь, начал беседовать с каждым страждущим, выясняя существенные детали. Сержант Тяпкин заказал популярные среди детей всех возрастов часы «Монтана», старшина Белугин — шёлковый халат «с драконами чтоб», прапор Лаптев — бог ему судья — резиновый массажёр для коленей. Гришка важно записал всё на листе в клеточку. Когда он остался один и ещё раз пробежался глазами по списку, то понял: они и правда едут за границу. Выезд назначили на раннее утро. После завтрака Гриша сразу побежал в гараж. Прапор сунул ему ведомость: — Подписывай давай, у меня и без тебя дел невпроворот. Гришка покачал головой и цокнул языком. — Э, нет, товарищ прапорщик, так дело не пойдёт. Как же осмотр? — он внимательно обошёл автомобиль, проверяя покрышки. Штабная машина представляла собой старый-добрый Урал, доведённый местными умельцами если не до ума, то до его военного подобия. В графе «Оснащение и специальное оборудование» сиротливо значился стол для рисования карт. Кривым почерком неизвестный шутник приписал уже за графами: «О.П.У. — 1 шт.» Гриша понимающе хмыкнул. В салоне Тростников проверил уровень бензина и одометр — не хотелось, чтобы прапор поживился топливом за их счёт. Как ни странно, всё было в порядке. Выпрыгнув наружу, Гриша столкнулся взглядом с Шопеном, который стоял рядом с прапором и усиленно вызывал у того раздражение своим протокольным видом. Тростников принял бумаги, перелистнул страницу и начал вносить примечания в опись транспорта: — Там на щитке от солнца со стороны водилы химическим маркером изображён мужской половой хуй в одном количестве. Ещё очка походно-учебного в количестве одной штуки не выявлено, за него расписываться не буду. — Прапорщик зыркнул на наглого деда, но не ответил. Заводя мотор, Шопен спросил: — Как ты узнал про хуй? Ты же за щиток не заглядывал. Гриша хитро улыбнулся. — Чтоб штабная машина — и без хуя? Пассажиров пришлось забирать с «конспиративной квартиры» — покосившейся хибары на окраине Пограничного. Когда усатый особист, два военспеца и пара пиджаков из торгпредства загружались в Урал, Гриша старался не надышаться идущим от них винным выхлопом. Чувствовалось, что мужики готовились к поездке основательно. В ходе знакомства выяснилось, что военспецов китайцы вызвали для дачи пояснений по технике, которую месяцем ранее продали в Поднебесную. Что-то там то ли не крутилось, то ли крутилось, но не так, как было положено по инструкции, то ли просто наверху попросили зарубежных товарищей не ломать традицию и дать защитникам Родины сгонять в Харбин.

***

Границу прошли быстро. С российской стороны особист обменялся серией хитрых перемигиваний с каждым постовым, включая Мухтара и Жучку, а на китайской их пропустили почти не глядя. Через сто километров пассажиры завели песню. Ещё через пятьдесят — запросили санитарную остановку. Когда они остановились неподалёку от какой-то деревни, особист обвёл тяжёлым взглядом окрестности и изрёк: — Знаете, что у китайцев нормально посрать на чужом огороде? Это как жест дружбы такой. Подарок. На грядку насрать. Удобрений у них, понимаешь, мало, а у свиньи экскремент не годен — питательность не та. — Это что же, — встрял один из пиджаков, — потом эти помидоры к русскому человеку на стол едут? К старикам? К детям? У-у-у, с-с-суки, только дай доехать до Харбина. Ответят мне за Даманский! Особист секунду поразмыслил. Очевидно, перспектива разжечь международный конфликт на почве народных традиций ему не улыбалась. — Нет, на помидоры для русских людей китайцы не срут, братский народ, как-никак, — авторитетно заключил он. Поражённый политическим чутьём особиста, а также самобытностью китайского этноса, Гриша пропустил момент, когда неугомонный пиджак №1 склонил своего товарища к дурному и, сделав пару шагов с дорожного полотна, совместно с ним приступил к выполнению жеста дружбы. Китайцы среагировали быстро, будто круглые сутки обороняли родную землю от бесчинств пришельцев: как только голые зады вознеслись над бороздой, со стороны жилья послышалась возмущённая скороговорка и звонкий собачий лай. Спасаясь от намечающихся трений, Тростников с особистом подхватили смутьяна под руки и зашвырнули в кузов. — Трогай! — проорал Гриша, забираясь на пассажирское. Шопен задавать лишних вопросов не стал. Извергнув струю сизого дыма, машина резво покатилась по просёлочной дороге.

***

— Ю ма ха, ю ма со, — недостаток музыкального слуха Гришка возмещал энтузиазмом. Загнувшийся вниз угол карты, разложенной у него на коленях, слегка подрагивал. — Ты специально фальшивишь, или это из-за медведя? — спросил Шопен. — Медведи у нас в кузове едут, — беззлобно ответствовал Тростников. — Вон, слышишь, как рычат. Не дай бог, карты заблюют. Как потом объяснить Бате, что пятно между высотами 105 и 102 — не болото, а вклад товарища Клюева? Новое слово в топографии, блядь. Шопен резко крутанул рулевое колесо вправо, объезжая особо опасную рытвину. В стенку над головой Гриши ударило что-то тяжёлое. — Не пойму, — выдохнул он и постучал кулаком в ответ. — Как это они так кукухой едут к сорока годочкам? Вон на Феофана погляди — в прошлом году был нормальный мужик, адекватный, пил почутка. Только сорок бахнуло — хуяк, перекинулся. Каждую пятницу бегает на четвереньках по городку, словно кабан по Беловежской пуще. И так у всех. Как проклятие какое, ей-богу. Вроде смотришь — нормальные мужики, отвернулся — срут на чужой турнепс. — На самом деле, хорошо, что они так расслабляются. Ты представь: тебя всю жизнь готовили к броску через Ла-Манш вместе с лучшей в мире, несокрушимой и легендарной. Двадцать лет подъём в пять пятьдесят, подгорелая гречка в офицерской столовой, а потом тебе говорят, что твой единственный бросок в твоей жизни — из пизды в могилу с перерывом на обед. Как говаривал наш военком, нам крупно повезло, что после семидесятилетнего угара советский гражданин схватился за горлышко бутылки, а не за автомат. — Он трезвым это говаривал? — уточнил Гриша. — Нет, конечно. Пассажиры, кажется, унялись, и теперь тишину нарушало только мерное гудение мотора. Гриша отложил карту на приборную панель и достал из бардачка синюю книженцию с золотистой надписью «Военный русско-китайский разговорник». — По самому городу нормальной карты нет, — пожаловался он. — Придётся узнавать дорогу у местных. Раскрыв разговорник и пролистнув веером страницы, Тростников прочитал первую попавшуюся фразу: — Во ай ни! — И значит это?.. — подсказал Шопен. — Я тебя люблю. Эм... Гриша моргнул и вгляделся в прыгающие перед глазами буквы. Зрение не обманывало. Между такими актуальными для любого дальневосточного военного вопросами, как «Где партизаны?» и «Из какой ты части?» и следующим далее «Сколько человек в твоей дивизии?», действительно было напечатано «Я тебя люблю». — Я всегда что-то такое подозревал, — хмыкнул Шопен, и Гриша закатил глаза. Он продолжил перелистывать страницы. Слова «торгпредство» в разговорнике, к сожалению, не было, но Тростников рассудил, что его вполне можно заменить «логовом капиталистов». Гриша закинул руку на шею, разминая мышцы. Мысли скакали с одного на другое и в конце концов вырвались наружу неожиданным для него самого образом: — А ты знаешь, у китайцев вполне нормально, когда мужик с мужиком, ну... это самое. Книга осталась лежать на коленях. Ричард поднял бровь. — Особиста наслушался? — Не, китаистка одна с Гомеля рассказала. У китайцев ещё со средневековья так принято. Волосы как у девушек, платья до пят, ниже пояса мечи торчат. Пассионарии! Говорила, что вместо дуэлей, чуть что, так они сразу в коленно-локтевую. Так и пережили колониализм, — Гриша задумчиво поскрёб подбородок. — По мне, так лучше всё-таки дуэли. К ним хоть понятно как готовиться. — Ну, дело привычки. — Тоже правда. За окном проплывала нетронутая снежная пустыня. Вдали, у линии горизонта, белый снег сливался с серым небом. Ездить бы вот так и ездить, периодически сменяя друг друга за рулём. Не то что до Китая, доехать до какой-нибудь там Африки. Или до Лондона. В «МК» давеча писали, что под Ла-Маншем почти докопали туннель, а Шопен, кажется, неплохо знает английский… Под такие мечтания Тростников задремал.

***

Рынок тянулся во все стороны. Казалось, заблудиться здесь — проще простого. Открытые пространства сменялись навесами и крытыми проходами. Тут и там громоздились клетчатые клеёнчатые тюки с барахлом. От жаровен поднимался горячий воздух. Со всех сторон доносился стрекочущий гомон чужой речи. Казалось, они попали в волшебную страну изобилия. Всё, что требовалось — сосредоточиться на задаче и не делать глупостей. Нужная шуба нашлась практически сразу, да и продавец худо-бедно изъяснялся по-русски. Шопен тут же начал с ним торговаться, Гриша даже рта раскрыть не успел. — Девятисот, — объявил продавец и почему-то подкрепил свои слова десятью загнутыми пальцами. — Сто. — Шопен скрестил руки на груди. — Восемисьот. — Девяносто, — отчеканил Шопен. Китаец смерил покупателей недоверчивым взглядом и голосом, которым говорят со слабоумными, но уважаемыми родственниками, вопросил: — Семисот пятиседят? — Восемьдесят. Лицо китайца пошло сеточкой морщин, словно печёное яблоко. Он вышел из-за прилавка и улыбнулся. Гришка замер. Похоже, на его глазах творилось волшебство. Продавец набрал в лёгкие воздуха и звенящим, помолодевшим вдруг голосом завопил: — Грязний син десёвий дирка! Убилайся поплашайка! Он голосил и голосил, не желая слушать ни единого слова возражений, и, похоже, откровенно наслаждался оказией. Взяв подрастерявшегося Шопена под руку, Гриша решительно поволок его прочь. — Видел бы тебя Мао, пидарас чесоточный, — бросил он через плечо. Отдышавшись от быстрой ходьбы, товарищи уставились друг на друга. — Ты где торговаться учился? — Я читал, что так принято. — Где, блядь, в Харбине? — В Индии. — Знаешь, — Тростников потёр переносицу, — давай-ка лучше разделимся. Так, если что, можно по два раза торговаться. Один раз — как в Индии, а один — по-нормальному. Шопен на секунду задумался, но потом кивнул. Деньги поделили поровну. Для начала Гриша решил как следует осмотреться. Что-то он примечал у знакомых, о чём-то слышал или читал в газете, а кое-какие товары узрел впервые. Чего здесь только не было: красные пеналы с музыкой и калькуляторами, линейки с жидкостью и рыбками внутри, термосы. Гришка наивно полагал, что сам он выше шмоточничества, но при взгляде на кожаную куртку, которая призывно раскачивалась на голубой пластмассовой вешалке, сердце забилось чаще. К сожалению, в плане значилась не косуха, а шуба из козлика для начальственной жены. Тростников грустно вздохнул, но пообещал себе обязательно вернуться, когда будет при деньгах. Больше всего поражало, что на одном лотке могли собраться совершенно разные вещи. Какие-то пластиковые игрушки, пирожки, кружки, цветы, запонки. — Это ещё что такое? — Гриша повертел неопознанный пластиковый предмет продолговатой формы. Продавщица озорно заулыбалась и затараторила на китайском. Гришка почти уловил суть, но тут его дёрнул за рукав бомжеватого вида дядька: — Слышь, служивый, в Россию едешь? — Хуль тебе надо? — дружелюбно осведомился Тростников. — Земляк, выручи! Передай бабке пирожки, — заканючил мужик. — Сам тут на стройке шабашу, начальник, сука, не отпускает. Боюсь, как там моя родимая, не сдохнет ли без кормильца. — Давай-ка на хуй отсюда, кормилец, — замахал руками Гриша. — Я при исполнении, почтой пошли или, там, голубем. В прошлом году сердобольный гонец взял у говорящей по-русски девочки лет десяти корзинку с пирожными — отдать братику. На обратном пути попутчики гонца, обделённые его высокими моральными качествами, решили проконтролировать качество гостинцев. В каждом оказалось по чёрному шарику, по запаху и виду напоминавшему козьи. Корзинку с гостинцами вышвырнули в грязь, а на границе начался цирк: китайцы выпотрошили кузов, отобрали все остальные гостинцы и чуть не забрали с собой старшину Мелконяна из-за странной, свалявшейся шерсти на груди. Пока Тростников слонялся по рынку, начало темнеть. На прилавки посыпались резные снежные звёзды. Над тележкой с едой, похожей на те, с которых в Минске продавали горячую кукурузу, зажглись бумажные фонарики с иероглифами. Всё вокруг сделалось каким-то домашним, и Гриша почувствовал, как душа преисполняется состоянием счастливой безмятежности. Однако следовало поторопиться. Он уже заприметил в конце ряда меховые шапки, как вдруг взгляд упал на здоровую самогонную бутыль, стоящую в стогу цветов. В её желтоватом нутре свилась кольцами змея. Стоило наклониться к диковинке, как словно бы из-под земли перед Тростниковым вырос волшебного вида дедушка в красно-синем кафтане. — Чо, правда змея? Настоящая? Дед кивнул. — Почём? Китаец заулыбался, сощурив и без того узкие глаза, и продолжил кивать. Гриша вздохнул и достал скрученный в рулон разговорник. Попыхтев минут пять, он наконец смог произнести: — Дуо...шаочьен? Китаец замотал головой и выдал что-то нераспознаваемое. — А, бесплатно, — дошло наконец до Гриши. — Чего? Продавец усиленно тыкал пальцем в цветы. На плотных, нераскрывшихся бутонах блестели капли талой воды. Красиво. Жаль, Шопен не видит. Тростников закусил губу. То-то Ричард удивится, если Гришка вдруг возьмёт да вручит ему букет алых роз. — Цветы? Давай, отец. Возьму! Чего бы и нет. Почём? Дед до жути обрадовался такому ответу. Он поманил Гришу за прилавок, пододвинул стул и выставил перед ним бутылку. Дегустация, догадался Тростников. Жест дружбы. Из недр тента вынырнула женщина, поклонилась и сунула под ноги небольшой табурет. — Сяншэн! Тростников вежливо улыбнулся и взял предложенную ему стопку. Правда, называть это «стопкой» было кощунством: скорее, ему дали небольшую нефритовую пиалу. «Ай да гостеприимство!» — подумал Гриша. Вот такой коммунизм его устраивал. В нос ударил пряный запах полевых трав. Он залпом опрокинул в себя обжигающую жидкость, закусил маринованным салатным листом. Улыбающийся продавец подсунул ему бумагу и обмакнутое в чернила перо. Ещё не до конца пришедший в себя от церемоний и напитка Гриша накарябал свои инициалы в указанном месте. От второй рюмки он решительно отказался. Пора бы и честь знать. Тем более что пить в одиночестве желания не было. Намного сильнее хотелось показать змею Шопену.

***

Машину припарковали там же, на рынке. Как и рассказывали деды, в большом ангаре кантовались и другие автомобили. Гриша нервно перекурил у кузова в ожидании Шопена. Тот появился минут через десять со свёртком под мышкой. Когда он подошёл, Тростников облизнул губы и начал свою речь, вращая в руках шапку: — Знаешь, Шопен. Я тут подумал… Вот почему у нас не умеют цветы нормальные выращивать? Ричард выгнул бровь. — Ты решил в цветоводы податься после дембеля?.. Гриша постарался придать себе независимый вид. — Ты, главное, не кипишуй. Шопен поднялся в кузов, Гришка следом. После минуты молчания Шопен спросил: — Сколько их тут? — Не знаю, — честно ответил Тростников. Шопен опустился на сиденье вместе со своим свёртком. — Сколько? — Девятьсот. — Гришка плюхнулся рядом. Ему было стыдно. На соседнем месте устроился призрак некупленной шубы. Шопен забарабанил пальцами по ноге. — А если вернуть? Тростников понурился. — Не вариант. Я какую-то бумагу подписал. Да и у них там бугаи такие, знаешь... Шаолиньцы. Они сами сюда этот вазон приволокли. Гриша никогда раньше не видел таких огромных букетов. Масштаб бедствия был воистину катастрофический. Хоть вези в Пограничный да перепродавай. Только там столько баб не сыщешь, а дураков, которые захотят подарить цветы товарищу, и подавно. — А ты что-то взял? Вместо ответа Шопен развернул кулёк. Внутри оказались две пачки лапши, пара шашлычков и несколько булок. — Давай ужинать, — сказал Ричард. Стол для рисования карт застелили газетами. Посередине, на куске керамической плитки, разместили видавший виды примус. Гришка метнулся наружу за водой. Когда в котелке забулькало, он залил кипятком тугие спирали макарон, добавил масло и мелкое крошево специй из прилагавшихся пакетиков. Запах дешёвой еды смешался с ароматом роз. — На шубу и мафон нам теперь не хватит, — констатировал Шопен, ковыряясь вилкой в своей еде. — Четыреста девяносто девять. — А? — не понял Тростников. — Розы. Четыреста девяносто девять роз. «Я купил четыреста девяносто девять роз», — эхом прозвучало в голове у Гриши. Он неверяще покачал головой. Когда они доели, Шопен, словно заправский фокусник, извлёк из кармана бутылку вина. — Хотел домой взять, — он поднял бутылку и прищурился, глядя на осевшие на дно сливы, — но что уж там. Давай. В каждый котелок налили по чуть-чуть, символически. — Ну, за смекалку, — произнёс Гришка. Чокнулись. Молчание, воцарившееся после тоста, действовало Тростникову на нервы. Друг не злился, не ругал за растраченные деньги, и от этого становилось только поганей. Придвинувшись к Шопену, он тронул его за плечо. — Слушай, извини. Завтра что-нибудь придумаем. Шопен поднял на него глаза. В его взгляде не было осуждения, только вопрос и отсвет примуса. — Зачем ты их купил? — Я хотел купить только пять штук. — А пять зачем? Гриша густо покраснел. Он вообще-то собирался не краснеть, а смешно пошутить, но заранее ничего не приготовил. Предательская кровь прилила к лицу быстрее, чем мозгу удалось придумать остроумное объяснение идее подарить сослуживцу, парню, букет роз. Гришка отвёл взгляд и, как назло, упёрся в чёртовы цветы. Тишина сделалась многозначительной. После такой паузы глупо говорить: «Это шутка». Тростников не стал даже пытаться и плотнее сжал губы. Гришка вздрогнул, когда рука Шопена нерешительно тронула кисть, которой он вцепился в собственное колено. Эта рука бережно взялась за его руку, перевернула, погладила бугорки мозолей, проследила путь линии жизни. Ладонь нашла ладонь — у Шопена она была больше. Неудивительно, учитывая, что он сам был выше Гришки на пару сантиметров. Тростников замер. Он понял, о чём Ричард говорит с ним без слов. Здесь, в пятистах километрах от части, дышалось в пятьсот раз свободнее. Ощущая кожей тепло Ричарда, Гриша мог забыть не то что об условностях, обо всём на свете. И он ответил: палец к пальцу, ладонь к ладони, делая соприкосновение полным. Ему подумалось, что уж теперь Шопен вряд ли думает о шубе. Хотя, конечно, с него могло статься. Тростников сглотнул и несмело улыбнулся: — Есть предложение. — Согласен. Чудом не свернули примус. На ощупь Ричард оказался таким, как и представлял Гриша — гладким, тёплым, твёрдым. Во рту пересохло, не иначе как от китайской жратвы. Они не целовались: просто дышали друг другу в губы одновременно с движениями: то тягучими, то лихорадочными. Небольшие оконца запотели. Там, за железными стенами машины, всё должно быть по-прежнему: ночь, люди, снега. Но они были тут. Они были.

***

Позавтракали остатками вчерашних припасов. Шопен, всё утро неразговорчивый и сосредоточенный, сразу же куда-то намылился. Когда спустя полчаса он вернулся, Гришка обомлел: — Как ты?.. И шубу, и мафон? Но ведь деньги... — В карты выиграл. — Что, правда? Шопен улыбнулся. — Просто поторговался как следует. Рынок медленно просыпался. Кто-то сортировал тряпьё, перебрасывая шмотки из одной кучи в другую, кто-то начинал готовить. Гришка рассеянно смотрел по сторонам, пытаясь осмыслить случившееся: вчерашний день и новообретённую способность Шопена к переговорам, которая, кажется, помогла им избежать дисбата. Машина медленно двигалась сквозь торговые ряды. У самого выезда, заметив группу из недобро выглядящих китайцев, Шопен свернул влево. Вслед им раздались возмущённые крики. — Чего это мы? И чего это они? — спросил Гриша, оглядываясь. — Выедем через другие ворота. По-моему, они несколько огорчены потерей шубы из козлика. — В смысле? Ты… — Да спиздил я её, спиздил, — выдохнул Ричард и втопил педаль газа. Посмотрев на подрагивающий краешек его губ, Гриша и сам не смог сдержать ухмылки. Перековался Шопен. Приступ эйфории отпустил часа через четыре. Всё это время они строили догадки о структуре китайской мафии, обсуждали перераспределение денег в условиях рыночной экономики, травили байки и пели песни. Гришка пропустил момент, когда слабый снегопад превратился в метель. Мокрый снег повалил с неба крупными хлопьями, застилая всё вокруг сплошным полотном. Дворники работали не переставая, но ватная белизна впереди не просматривалась. — Я не уверен насчёт дороги, — признался Шопен. — Издеваешься? — вытаращился на него Гриша. — Ты? Не уверен? — Задумался. Теперь задумался и Гриша. К счастью, впереди что-то зачернелось. При приближении объект оказался запорошенной будкой, в которой жался раскосый вояка. Он не сделал и шага навстречу Тростникову, мигом превратившемуся в снеговика. — Ни хуй шо эюй ма? — бросил Гришка по памяти. Погранец сверкнул на него глазами из узкого просвета между шарфом и шапкой. Гриша откашлялся и повторил погромче. — Ты что, ебанутый? — глухо прилетело в ответ. — Э-э. Мы тут границу ищем… — Прошли уже границу. Метров через двести таможня, там вас примут. Там их приняли. Высокий и худой погранец посмотрел сначала на цветы, потом на Гришу и остановил взгляд на Шопене. Тростников понял, что судьба цветов висит на волоске, и решил сыграть на опережение. — Товарищ фитосанитарный сержант, разрешите добровольно сдать вот этого зверя. — Он протянул таможеннику бутылку, с сожалением проводив взглядом блеснувшую чешую. — А цветы? — Цветы везём на уничтожение, — твёрдо заявил Тростников. — Ладно, везите, чёрт с вами. — Сержант махнул рукой и тепло улыбнулся китайской змейке. Во время оставшегося пути Гришка снова нырнул в воспоминания. Эвона оно как. Даром что почти дембеля, а не то пришлось бы тоскливо: хотелось с Ричардом ещё побыть наедине, да разве ж в казарме будешь так рисковать? Не поймут сослуживцы, не оценят. А тут вроде как и на гражданке встретиться можно. Гришка покосился на точёный профиль — как на римской монете. Шопен с невозмутимым видом управлял автомобилем. Дворники шкрябали по стеклу — вжик-вжик — и разбрасывали снеждь в стороны. А захочет ли он с Гришкой, ну, это самое, когда они отстреляются? Шопен ведь скрытный, поди пойми, что у него на душе. Вдруг для него всё это так, ни о чём? Перепихнулись и будет? Ричард повернул голову и бросил на Гришку недолгий взгляд, но Тростникову показалось, будто он провёл по его щеке рукой — как вчера. Нужно прояснить всё сейчас, пока они наедине. Когда ещё представится возможность? А знать уж очень хотелось. — Слушай… — Гриша… Они заговорили одновременно и одновременно замолкли. — Что ты хотел сказать? — спросил Ричард, Гришка подавил детское желание брякнуть: «Нет, ты первый». Он отвернулся к окну и заметил впереди фигуру, машущую обеими руками вверх-вниз. — Это ещё что за клоун? Не вздумай останавливаться. — По уму, следовало сделать крюк и заехать в город, чтобы попытаться сбыть хотя бы часть цветов. Ричард притормозил и опустил стекло. В промокшем человеке с некоторым трудом узнали рядового Рябышева. — Парни, хорошо, что вы здесь. Ходу, ходу! Срочно в часть! — Звиняй, нам ещё заехать кое-куда. — Какое заехать! Там Аллу Борисовну встречать надо. — Какую Аллу? Рябышев взволнованно затараторил: — А ты сколько Алл Борисовн знаешь? Пугачёву! Там шухер такой, мама не горюй. У неё гастроли во Владике, а у наччасти связи. Никто, понятно, удумать не мог, что и правда заедет. Так что все на уши встали. Диву-то принять надо. Ну смахнут пыль со сцены в клубе, а дальше? Хорошо, ёлку убрать не успели. У нас ведь шаром покати. Меня в магазин послали, да разве доберёшься в такой буран? Хоть вы вернулись, может, что китайское на подарок сгодится? Гриша и Шопен переглянулись, и на этот раз было ясно, что думают они об одном и том же. Всё-таки чем дальше, тем удивительнее становилась их поездка.

***

Пока они с Шопеном выносили из машины цветы и тащили их за сцену клуба, Гриша поделился: — Люблю, кстати, Пугачёву, песни у неё что надо. — Какая любимая? — поинтересовался Шопен, пытаясь поудобнее перехватить кадку. — «Позови меня с собой», — ответил Тростников, не поднимая взгляда от цветов. — Надеюсь, споёт. Концерт выдался на славу. Алла Борисовна три раза выходила на бис, благодарила за алые розы, прижимала руку к сердцу и заверяла, что ещё ни в одном воинском подразделении её не встречали с таким шиком и радушием. О каком количестве подразделений идёт речь, никто, разумеется, не спрашивал. — Ну вы даёте, соколики, — чуть не прослезился Батя, когда всё закончилось. — Как узнали? — Так с нами ж особист ехал, — пожал плечами Гришка. — Он нам одним глазом моргнул, рукой вот так сделал. Мы тогда всё сразу и поняли. И решили: без алых роз никак! Шопен отловил его по дороге в столовую и поманил в сторону засыпанных снегом берёз, окружавших памятник исследователям амурских тигров. Хоть на улице потеплело до минус одного, щёки Ричарда пламенели. — У тебя на после дембеля какие планы? — Домой думал сгонять, родню проведать, а что дальше — не знаю. У тебя? Деревья создавали неплохое уединение. Даже странно, что Тростников раньше не заглядывал сюда. Шопен шагнул ближе. — Езжай ко мне, а? В Питере механики знаешь как нужны? У меня у дяди гараж. Он взял недавно Сканию, а там кардан никакущий — вываливается. Надо чинить, а чужих звать страшно. — Ну да, ну да. У меня дядька одному кренделю запорожец отдал, так тот ему велосипед вернул. Инфляция, говорит, страшная штука! Погоди, ты что, работу предлагаешь? — спросил Гриша, растягивая губы в улыбке. — На первое время. А дальше… что-нибудь придумаем? Когда позже Гришка вернулся в свою казарму, часы показывали без двадцати пяти десять: успел аккурат к вечерней проверке. Захотелось запомнить дату — четырнадцатое февраля. О том, что этот день имеет значение не только для них двоих, он узнал через несколько лет.