sᴛᴏᴄᴋʜᴏʟᴍ sʏɴᴅʀᴏᴍᴇ

Может быть, Ацуши конченый мазохист. Другие варианты на ум не приходят; он почти готов кричать от удовольствия (или боли), когда острые клыки Расёмона впиваются в кожу, лаская каждый нерв, разрывают его тело на части, обвиваются крепкой хваткой вокруг талии и много-много раз протыкают насквозь. Ему нравится каждой клеточкой ощущать холодные иглы, пронизывающие его. В эти моменты все чувства обостряются, он будто ходит по очень острому и тонкому лезвию ножа и готов рухнуть вниз в любое время — прямо в мягкие объятия смерти. Но не умирает; раны постепенно затягиваются, оставляя место для новых. Может быть, суровые условия в приюте дали о себе знать, или это нечто другое — он не знает. Просто наслаждается. Адреналин в крови буквально кипит, ядовитой струйкой проникает в мозг, заставляя каждый сустав болеть от напряжения. Непередаваемое чувство. Он ощущает присутствие смерти, которая рядом, здесь, дышит холодно в спину, и готов отдаться без всяких сожалений. Готов молить на коленях о новых ранах человека, которого всей душой обожает — или ненавидит — того, кто позволил ему пройти через всё это, показал, какой сладкой может быть боль. Пусть он и дальше вонзает в него ядовитые лезвия, разрезая плоть и выворачивая наизнанку, если ему от этого станет хоть немного легче. Ацуши с радостью отдаст себя всего на растерзание, если только он скажет. Пока чёрные путы сдавливают конечности, бьют по лицу и ногам — он улыбается, и даже не старается это скрыть. Незачем. Пусть он видит, как ему хорошо. И это трепетное восхищение, благоговение перед источником боли стремительно переросло в нечто большее, что сладким теплом разливается по груди и заставляет сердце всё чаще биться о стенки рёбер. Ему нравится это чувство. Чувство страха, почти животного, и чего-то ещё. Ему нравится. Он умоляет о том, чтобы его сломали, раздавили, задушили, а потом закопали глубоко под землю. На этот раз его палач сломал ему парочку рёбер и припёр к стене, сдавив горло цепкими когтями своего плаща. Ацуши этому только рад. Он ещё никогда не видел лица своего возлюбленного так близко, и никогда полностью не осознавал, как тот прекрасен. Он дышит прерывисто, яростно сверля свою жертву взглядом, словно голодный хищник. Бледная кожа, такая нежная и хрупкая, будто вот-вот рассыпется на пласты, но всё равно невыносимо тянет дотронуться и осторожно провести пальцами. Серые впалые глаза смотрят с ненавистью; пугает и одновременно притягивает. Волосы спутаны, взъерошены. Ацуши изо всех сил старается разглядеть в нём что-то инородное, не от мира сего — он видит особую романтику в человеке, который по его мнению напоминает пробудившегося демона. — Умри, тигр, — хладнокровно, машинально, без малейшего промедления. Для того, кто убивает каждый день, такое не покажется чем-то из ряда вон выходящим, но Ацуши знает... Знает и ликует, ведь он по-настоящему рад его смерти. Это то малое, чем он сможет отплатить ему за всё. Не в силах даже пошевелиться, медленно задыхаясь в конвульсиях он кашляет и хрипит: — Акутагава... я... кгх... те... Сознание куда-то уплывает, серая дымка в помутневшем взгляде мешает смотреть. Кровь медленно отходит от лица, кислород в лёгких стремительно заканчивается, а руки инстинктивно тянутся к петле из острых лезвий, стесняющих дыхание. Сердце ещё слабо пульсирует внутри, но сопротивляться он больше не в силах. И не хочет. — л-люблю... — и обездвиженное тело падает на холодный пол.