из тысячи дорог я знаю только путь к тебе

Есть ли что-то за пределами деревни?       С юного возраста один единственный вопрос не давал покоя: пока взрослые убирали поля, пока матери приучали дочерей ухаживать за мужчинами и рисовыми полями, в маленькой голове горел огонь любознательности. Почему живём именно мы? Есть ли другие места и люди? Откуда ночью на небе свет? Однако взрослые старались погасить интерес в любом его проявлении. Если задавать много вопросов Богу, то он воспримет это как неповиновение.       С ранних лет родители приучали к молитвам и низкому поклону.       «Не поднимай глаза. Никогда. Только с Его разрешения».       В центре деревенских домов стояла статуя из красного дерева. Каждый вечер в низком поклоне проводили время все жители, произносили одну и ту же молитву и не смели взглянуть на Бога, которому пели странные мотивы. Неужели никто не замечает, что от монумента пахнет медью? Если приподнимешь голову, то заботливая рука матери ляжет на затылок и прижмёт к земле.       С первой крови девочек начинали готовить к особому празднику, что происходил лишь раз в четыре сезона — ранней осенью. В течении нескольких лет учили особым молитвам и благословениям, их руки должны были оставаться нежными: никакие признаки труда не осквернят кожу, которая будет прикасаться к Богу, если тот проявит великодушие. Неизбранные становились матерями, чтобы с горьким сердцем отпустить своё чадо на верную службу или же с тайной радостью лелеять надежду на внука. Если открыто проявишь радость быть неизбранной, то в лучшем случая проведёшь несколько дней привязанной к статуе Бога в бесконечных молитвах, пока Он не будет удовлетворён. Только вода и проявление безграничной любви. — Три ночи я молился, — стоя на коленях, вещал старейшина рядом с обелиском из красного дерева. Ему позволено поднять голову чуть выше остальных. — Великое Божество говорило со мной, — ты уже несколько лет слышала эти слова с головой у земли и рукой матери на затылке, — и Он хочет жертву позднего срока, что отрекалась от него многие годы, — голос старца становился громче, он пользовался всей оставшейся силой, чтобы донести до жителей Его волю. — Дитя, выйди к нам.       Ты прижималась к земле, желала стать с ней единым телом, ведь не может же Бог просить тебя в качестве жертвы и слуги? Ты не отрекалась от него, просто проявляла любопытство по отношению к этому миру. Тебе всего шестнадцать, скоро состоится свадьба, а через год должен быть первенец. Готовили к этому, а не к служению. — Дорогая, — шёпот родительницы прорвался сквозь шум в ушах. Действительно ничего не слышно, кроме сердцебиения и крови? Горело лицо, горели уши, а руки дрожали и сжимали комья с мелкими камнями. Ты не должна была становиться следующей. — Дитя, имей манеры и уважение, не навлекай на нас Его гнев, — старейшина накрыл руку матери. Твоя жизнь закончилась этим жестом. — Разве тебя не учили, что неуважение приводит к смерти?       Этот голос прошёл сквозь стену тумана в голове, разрушил барьер, которым неосознанно оградила себя, чтобы забыть о последних часах в родном доме и принять судьбу в её самом жестоком проявлении. Служение Двуликому Богу отныне твоё настоящее и будущее.       Склонилась ниже, пока лоб не начал саднить от попытки вдавить голову в деревянный пол. Эта аура могущества душила, страшно даже сделать глубокий вдох или издать какой-либо другой звук, потому что любая мелочь могла не понравиться Ему. Четырьмя руками Он мог разорвать твоё тело на несколько кусков, острыми зубами вырвать сердце из груди и пировать до рассвета, чтобы с восходом Солнца вернуть к жизни и повторить наказание. — Отвечай на вопрос, когда я его задаю. — Прошу прос… — Ты и просишь меня, глупая женщина? Знай своё место.       Его сила начала давить сильнее. Кажется, хрустят кости, однако из-за оглушительного звона в ушах не слышишь даже собственных криков.       Наступающая тьма словно благословение. — Убирайся с глаз моих, ничтожество.       Другая женщина призраком подошла и помогла подняться, её лёгкие прикосновения пробуждали неизвестное доселе желание большего. Неизвестный голод по человеческому телу. Она уводила дальше от зала, где расположился Великий. — Так будет всегда? — едва шептала в растущей агонии. — Только если разгневаешь Его, — ответила она так же тихо и помогла лечь.       С того дня в мыслях стала называть себя ребёнком Бога Удачи. Божество в человеческом теле отказалось от твоего непосредственного служения, теперь ты была жрицей, что разносит Его волю остальным: в кимоно цвета переспелой вишни с узором, напоминающим ликорис, с алой краской на губах и подведёнными красным глазами. Старейшины встречали в низком поклоне, женщины тихо молили о пощаде своих дочерей, но ты глуха к этим людям. В сердце есть место только для Двуликого, никаких иных чувств быть не должно.       Ты молилась вместе со всеми, приносила новые молитвы и забирала новых сестёр, пока Он не потребовал твоего сопровождения под Луной. — Сегодня можешь смотреть на меня. — Если такова воля моего Господина, — смирению и мягкости в голосе научили другие.       Под лунным светом ты позволила чудовищу под личиной Бога запятнать своё тело. Укусы и синяки от его грубости не пройдут даже через неделю.       И к первым ранам добавляются новые. Его любовь проявлялась в боли, но ты же не хотела потерять милость своего Божества? — Расскажи о своих мыслях. — Мне всегда было интересно, что лежит за пределами деревни, в которой я родилась, — дышать рядом с Великим становилось легче с каждой ночью, проведённой под Луной. К Его силе привыкаешь, адаптируешься и впитываешь с тайной надеждой стать ещё ближе, если таково будет желание. — Сегодня она особенно прекрасна, — сорвалось с губ прежде, чем успела остановить это откровение. — Мои жрицы смотрят только на меня.

Благословенная Тьма, да хранит тебя Вечность. Позволь мне, смиренному слуге твоему, провести жизнь свою во владениях твоих до скончания веков. Позволь стать частью твоей и посланником твоим, о благословенная Тьма, пока чудовище пирует на костях моих и кровью моей омывает юных дев.

Если и есть что-то за пределами деревни, то это лишь отчаяние и запах смерти. — Господин, они отказываются склониться перед Вашим могуществом, — жрица надеялась, что гнев будет обращен на неверных людишек, которые не принимали истинного Бога. С улыбкой на лице её голова покатилась прочь от тела. Кому нужны гонцы с плохими вестями?       К нему — Двуликому Сукуне, Королю Проклятий — вышла девушка в белых одеждах с покрытой головой и отказом преклонить колени. Ты смотрела прямо в четыре красных глаза, потому что перед тобой лишь монстр, купающийся в людском страхе. Такие никогда не станут Богами, потому лишь презрение кипело в груди. — Вы должны быть благодарны, что Я снизошёл до вас, — слова полные высокомерия встретили лишь усмешку. — Ты всего лишь лживое чудовище, — говорила с яростью в сердце, почти напротив самозванца, — здесь не рады лжебогу. Уходи.       Сукуна был великодушен. Он спустился к вам, простым букашкам под его ногами, чтобы вы наконец открыли глаза и отреклись от вымышленных фигур. Вот он из плоти и крови, к нему должны быть обращены ваши молитвы, его гнева вы должны бояться как засухи и неурожая, а всё, что получил Двуликий — насмешку и гонение. — Я знаю, кто ты, — решительно прервала даже не начавшуюся фразу человека перед тобой. — Король Проклятий, Двуликий Бог, который склонил многих людей, ещё больше убил в гневе и просто от скуки, только вы никакие не проклятия, а самые настоящие демоны, и обязаны нам, людям, своей жизнью, потому что вылезли из ада наших мыслей…       Ох, Сукуна был слишком великодушен к простым червям, которым следовало рыть землю и не показываться на поверхности. Одним небрежным движением его руки позади тебя голоса слились в единый крик, а земля наполнилась кровью. — Выбери свою смерть, жрица, — Сукуна с презрением произнёс последнее слово. Если ослеплённые люди желают оставаться слепыми до конца, то он признает это желание. Всякое больное животное должно быть умерщвлено, чтобы не портить генофонд, и так Двуликий видел вас, кто отказался произносить ему молитвы. — Мне всё равно, — тебя не запугать демонстрацией великодушия. Ты примешь смерть как старого друга, ведь именно этому учили истинные Боги, и Смерть лишь одна из них.       На белоснежное кимоно упали несколько капель, как напоминание о своеволии и глупости.       В дурном настроении Сукуна добрался до другой деревни, где в знатном доме раздался первый крик младенца. В чистом гневе он оставил новорожденную сиротой. Глаза ребёнка напоминали о жрице, что отказалась принять его волю. Двуликого преследовал запах этой своевольной души, и лишь благодаря самообладанию он позволил малышке жить. Если глупая женщина служила иллюзиям, то Сукуна взрастит с пелёнок преданную лишь ему. Есть ли что-то за пределами этих стен?       Старушка, ставшая матерью и наставницей, никогда не отвечала на вопросы. Всё твоё внимание с ранних лет было направлено лишь на одного человека. Имеющий четыре руки и четыре глаза, он никогда не пугал своим внешним видом.       С ранних лет ты стояла по правую сторону от него и пела молитвы тёмными ночами. — Чего ты желаешь, дитя? — Только Вашего внимания, Господин. — Моё внимание обращено к тебе. — Большего мне не надо.       Именно этой покорности в действиях и безграничной любви во взгляде и голосе Двуликий Сукуна жаждал получить от жрицы, что обратила свой взор в искусственную веру иллюзиям. Из податливого материала он высекал идеал, и скульптура эта становилась искуснее день ото дня. Маленькие руки разминали уставшие плечи, только тебе Сукуна позволял касаться чёрных отметин на теле и лице, ведь это таинство формирует ещё большую привязанность.       Вместе с ним ты впервые вышла за пределы стен и вдохнула природу. Пока Двуликий сидел в тени дерева и наблюдал, ты со всем детским рвением и любопытством бегала по предоставленной местности, рвала траву и набивала ссадины на коленях. Маленькие цветы собирались в небольшой букет, весьма потрёпанный и неряшливый, однако созданный с большой любовью и мыслями лишь об одном человеке. — Я люблю Вас. — Ты не должна любить никого другого.

If I had a heart I could love you

      Воспитательница содрогнулась, когда Господин принёс в подарок взрослое женское кимоно. Ей невыносимо было смотреть на твою радость подарку и на хищный взгляд, обращённый к ребёнку. Той же ночью она проливала слёзы под непристойные звуки, а наутро обнимала тебя в желании защитить от всего мира и с горьким осознанием своего бессилия. — Я могу выходить за пределы этих стен, пока Господин отсутствует?             Сукуна проклял свою слабость перед тобой в тот же момент, когда ответил согласием.       С каждым выходом за пределы наскучивших стен уходила всё дальше в поисках более причудливых цветов для своего Господина, пока однажды не была окликнута другим человеком. — Эй, что ты здесь делаешь одна? — мальчишка не старше твоего с растрёпанными тёмными волосами и до ужаса красивыми глазами цвета древесный коры на закате остановился в нескольких шагах, а в голове вихрь вопросов чуть не выбил из равновесия.       Позволено ли говорить с другими? Но об этом же никто не узнает… — Я живу здесь, недалеко, — неопределённо машешь в сторону своего дома. — Я тоже живу недалеко, — его улыбка сияла ярче солнца в безоблачный день. Только сейчас запоздалое осознание собственного одиночества давало о себе знать. С рождения знавшая только добрую воспитательницу и Господина, ты не была готова к встрече с кем-то того же возраста. — Ты чего плачешь? — его искреннее удивление поспособствовало ещё большим слезам, что неприятно жгли щёки. «Мама всегда так делает, когда мне плохо». В объятиях этого мальчика можно пропасть без вести. Он молчал о ссадинах на твоей шее, молчал о синяках на оголившихся руках и молчал о неподходящем по размеру и фасону кимоно, которое оголяло плечи. — Мы увидимся снова? — Я часто собираю здесь хворост, так что… Постой! Давай договоримся.       Именно так у тебя появился первый друг, с которым в будущем разделишь первый поцелуй и первую настоящую любовь; их цена несоразмерно велика, но такова воля существа, некогда бывшего человеком. За пределами этих стен есть прекрасный юноша, любимый самой сакурой.       С помятыми цветами ты встречала Господина из дальних путешествий и ждала ночи, когда он будет рассказывать об удивительных местах. Однако от глаз его не скрылось, что за спиной его маленькой жрицы стал присутствовать призрак прошлой жизни с презрением в затуманившихся глазах. Теми же ночами он проявлял особое поведение с ещё большим количеством меток на юной коже. Через ярость и искажённую любовь Сукуна достучится до отголосков былого своеволия. «Бедное дитя», — причитала старушка, когда слышала крики. — Твоё сердце бьётся для кого-то ещё? — Нет, Господин, только для Вас. — Я не учил тебя лгать.       Каждый новый месяц делал тебя более отчуждённой, чем предыдущий. Ты всё так же пела молитвы днём и пела слова благодарности ночью, засыпала в объятия зверя и гордилась новыми синяками, и всё это без прежнего энтузиазма и ожидания. Меньшее, что ожидал Сукуна — смирение. Он взращивал любовь и покорность без каких-либо примесей, а теперь получал красивый яд с ужасным вкусом. — Иногда я вижу сны, где гуляю в красивом кимоно с вышитыми цветами. — Что ещё ты видишь? — Свою смерть от Ваших рук.       Терпение Двуликого столь же велико, сколь зерно пшеницы, потому ты, вернувшаяся в обитель с порозовевшими щеками, сперва получила пощёчину, а затем лишилась ноги. Жестокость людей заключалась в подрезании крыльев птицам и удержании их в клетке; он был когда-то человеком. — Я не хочу. — Повтори. — Я не хочу этого сегодня. — Ты забыла своё место, нечестивая женщина.       Молитвы стали просьбами отпустить, благодарности — слезами и криками о помощи. Образ прошлой жизни за твоими плечами насмешливо причитал без слов. И одной ночью Сукуна покинул многолетнюю обитель, оставив её гореть дотла вместе с немногочисленными людьми. В одной из четырёх рук был венок, как напоминание о человеческой глупости: сколь бы ни был ты милосерден к существам низшим, они всё равно попытаются укусить.       Забытое чувство помешало уничтожить сплетённые цветы. — Юджи, ты стал редко заходить, что-то случилось? — встречаешь с порога подростка в ярком худи. Корни волос давно отросли, а бросающийся в глаза цвет вымылся до нежного розового, сравнимого только с лепестками сакуры. — Собрал прах дедушки, перевёлся в другую школу, — он смеётся и треплет волосы, — ничего необычного. — Мои соболезнования, я не знала, — кусаешь губы в неосторожных словах. Надо было позвонить и спросить раньше, вы же не чужие друг другу! — Всё в порядке, — Юджи опирается на прилавок и разглядывает многочисленные цветы за стеклом. — Теперь можно нормально поприветствовать, — ставишь собранный букет в воду к остальным, вытираешь руки и обнимаешь горячо любимого друга. — Я соскучилась. «Я тоже», — шепчет парень и сжимает крепче. Только в его объятиях ты находишь покой на долгие дни без кошмаров о собственной смерти в руках демона, и демон этот смотрит глазами подростка на жрицу, что понесёт его волю остальным, как только возьмёт под контроль это тело.

More, give me more, give me more

            Быть может, в этой жизни Сукуна позволит тебе немного своеволия.