night skating rink

Хан Джисон рассекает острыми лезвиями лед, вспарывая тишину над катком шелестом своей юбки, которая поднимается при каждом его вращении, и морщится от летящих ему в лицо льдинок, которые откалываются под сильным напором коньков на резких виражах. Ли Минхо стоит около бортика и пытается прикурить сигарету от постоянно потухающей зажигалки с безвкусным тяжелым плетением на крышке. — Чертовы кондиционеры, — как-то апатично ругается он и едва не поскальзывается на отвратительных коньках коричневого цвета. У Джисона коньки совсем не такие. У него они белые с черной идеальной шнуровкой и тонкими, наточенными лезвиями. Ли все-таки поджигает сигарету и смотрит на мечущуюся по катку миниатюрную фигурку. Его рыжие волосы уже давно потеряли укладку и сейчас вздымались в воздух огненным облаком. Под светом прожекторов они, волосы, кажутся совсем не тускло-ржавыми, как пару часов назад на вечеринке какого-то фонда, а восхитительно яркими, почти апельсиновыми. Минхо даже кажется, что ему покалывает нос от острого кислого запаха цитрусов. Хан Джисону ровно двадцать три, и за плечами у него несостоявшаяся свадьба со сбежавшим Кимом, сожаления по поводу упущенного Хвана и неопределенная дружба с Ли Минхо. Хотя если с первым и вторым все понятно, то с последним значение слова «дружба» несколько преувеличенно. Их связывает всего лишь одна школа в прошлом и восемь походов на каток в настоящем. Хан Джисону ровно двадцать три, и он не красит губы нежно-персиковым, как сильно любил делать это в школе, и носит исключительно строгие костюмы с рубашками, воротники которых едва открывают шею. Хан Джисону ровно двадцать три, и он успешный адвокат, которому не пристало кататься на коньках в юбке в одиннадцать вечера на пустом, выкупленном на целую ночь катке. Но он упорно продолжает это делать, добиваясь противного зуда в лодыжках. У Ли Минхо есть всего две вредные привычки: курение на катке под заунывную музыку старого, хрипящего радио и Хан Джисон. Последнего невозможно не причислять к вредным привычкам, так как иначе он не может объяснить, почему спускает чертовых двенадцать тысяч на то, чтобы арендовать каток на ночь. Хотя двенадцать тысяч не особо сказываются на его бюджете и скорее всего замечаются в счетах лишь из-за того, что он потратил деньги не на машину или красивую безделушку, а на аренду катка. — Глупо, — лаконично говорит Чан и продолжает дальше перекладывать его документы. Минхо знает, что это на самом деле глупо. Хан резко тормозит рядом с ним, осыпая ледяными крошками из-под коньков, и тот ждет, что он попросит его пиджак, но Джисон никогда этого не делает. Пора бы уже привыкнуть, Ли Минхо. — Интересно, ты и в постели такой неуклюжий, — фыркает Хан и садится на лавку, забрасывая на нее одну ногу, чтобы подтянуть шнуровку. Минхо пожимает плечами и не шутит о том, что он может это проверить. Минхо же не пятнадцать лет, ему целых двадцать пять. Вчера исполнилось. — Тебе не холодно? — словно мимоходом интересуется Ли, будто спрашивает время у прохожего. — Холодно, — кивает Хан и передергивает плечами. Минхо тушит сигарету о бортик, прижигая вечно холодный пластик, и бросает ему на плечи свой пиджак. Джисон вновь передергивает плечами, но на этот раз для того, чтобы удобнее устроиться в пиджаке. Он впервые отмечает насколько у него широкие плечи, утыкаясь носом в лацкан. Пахнет дорогим парфюмом и дешевым сигаретным дымом. Он не говорит ему спасибо, лишь улыбается одним уголком губ. Честно говоря, это выглядит довольно жалко, но Минхо кивает головой в ответ, выпуская из легких остатки дыма. Кататься на коньках, утопая в чужом, да и к тому же мужском пиджаке, неудобно. Но тепло. Тепло растекается по венам, заставляя кровь густеть и нестерпимо жечь изнутри. Хану невероятно нравится это ощущение, хотя оно и граничит с мазохизмом, но он не в силах отказаться от него. Потом они уходят. По отдельности. Он бросает свои белоснежные коньки в багажник инфинити позапрошлого года и садится за руль, до боли выкручивая руки из-за мощности машины. Машина большая для него, и Хан утопает в ней почти так же, как в пиджаке Ли Минхо. Но Хан принципиально не купит маленький «женский» Пежо. Он оставляет свои коньки на лавке у катка и ему абсолютно наплевать на то, что с ними случится. Но они, по странной случайности, всегда появляются рядом с Ханом, который первым выходит на каток, пока он договаривается об аренде на очередную ночь, которую они, как обычно, не израсходуют полностью, и старательно шнурует коньки. Ли выбрасывает едва начатую пачку сигарет в мусорный бак у здания катка, поднимает голову вверх, чтобы понять, что за эти несколько часов ни черта не изменялось, и щелкает сигнализацией своего нового Пагани. У него машины долго не задерживаются, в отличии от Джисона. — Ты как пятилетний мальчишка, — однажды говорит ему Хан и кивает на очередную ярко-желтую спортивную машину. — Только теперь ты покупаешь уже не игрушечные копии. Ли Минхо не помнит, когда это началось. Не помнит, когда стал покупать машины, словно пирожные в кофейне на обед. Пристально смотреть на Ламборджини и ставить легкий росчерк в чековой книжке. Не помнит, когда обычные полуприветственные кивки на различных мероприятиях переросли в поездки с Ханом на каток. Когда стал покупать сигареты, где придется, не выбирая марку, и натягивать ужасные коричневые «под кожу» коньки на ноги. Не помнит, когда начал мысленно отмечать, что эти сережки Джисон уже надевал только с другой прической и другой толстовкой. Отпивать из бокала с кислым шампанским и, не поворачивая головы, говорить ему дежурные комплименты. Не помнит, когда его жизнь начала так сильно закручиваться вокруг этих странных походов на каток. Стройной фигурки с апельсиновыми волосами и судорожными попытками затянуться никотином. Минхо не хочет помнить, когда это началось. Ведь в остальное время он ненавидит резкий запах цитрусовых и горький сигаретный дым. И в своей собственной квартире Минхо решительно забывает о существовании некого Хан Джисона, 《бывшей королевой》 школы. Он звонит Феликсу, и тот бегло шепчет, что скоро будет. Минхо устало трет виски, открывает для себя бутылку пива и думает, что сегодня секс будет, вне всяких сомнений, гораздо более сумасшедший. Нет, они с младшим Ли давно расстались и не планировали сходиться ни в коем разе, но остались друзьями. И, опровергая всеобщее мнение о том, что дружбой ночью не займешься, занимались сексом пару раз в месяц, не имея друг на друга абсолютно никаких видов. Минхо знает, что скоро его отношения с Чонином, который, кажется, учился с ними в школе, перевалят за отметку «серьезнее некуда», и Феликс деликатно попросит его прекратить звонить. Такую стадию они проходили трижды, но Ли искренне сожалел, когда Феликс вновь приходил к нему с разбитым сердцем и раздвинутыми ногами. Минхо хочет верить, что с этим самым Чонином у него все получится. — Ты помнишь Хан Джисона? — спрашивает Феликса Минхо, переворачиваясь на живот рядом с ним. Феликс расслаблен после сексуальной разрядки и сонно тянется в постели, не посягая на его личное пространство. Они оба ненавидят спать в потных, липких, излишне жарких объятиях. — Чересчур громкого и бесящего выскочку Хана из школы? — уточняет он и, не дожидаясь подтверждения, со злорадной насмешкой произносит: — Принц Сынмин бросил его у алтаря, и сейчас он живет один, насколько я знаю. Работает каким-то юристом. Кажется, что-то по части промышленных исков. Одевается так, что моя бабушка рядом с ним секс-бомба. Ставлю двадцатку на то, что через лет десять он будет искать себе такую же лохудру, как и он, для зачатия ребёнка. Минхо почему-то думает, что если бы у него появилась дочь, то обязательно с такими же круглыми оленьими глазами, ярко-рыжими волосами и аккуратными губами с пухлой нижней. Она была бы кокетливой, но умела добиваться своего. А если бы был сын, то у него были бы пушистые ресницы и упрямый взгляд исподлобья. — А с чего ты о нем вспомнил? — запоздало удивляется Феликс и лениво зевает, вытягивая руки вверх. — Часто вижу его на вечеринках, — пожимает плечами Ли и полностью убеждается в том, что говорить о походах на каток Феликсу не стоит. — Твои вечеринки — это просто сборище богатеев и тех, кто хочет примазаться к их счету в банке, — фыркает Феликс и смешно морщит нос, усыпанный яркими веснушками. У него это выходит совсем не как у Джисона. У него это выходит как-то зло и чуточку презрительно. В фырканье Хана Ли чудится какой-то подавленный порыв помочь, плохо замаскированный фальшивым безразличием. Минхо равнодушно кивает ему в ответ, не желая вступать в бессмысленный спор с вечно уверенным в своей правоте Феликсом. Желание говорить ему о катке и Джисоне отпадает насовсем. С утра он находит пустую постель, записку на ярко-голубом стикере от Феликса и с десятка три не принятых звонков на телефоне. И даже не звонков, а SMS-переадресации о непринятых в скайпе вызовах. Хван Хенджин всегда торопится жить. Минхо наспех заправляет постель, отрывает стикер от лампы и, еще раз пробежавшись глазами по неровному почерку, отправляет бумажонку в мусорное ведро. Минхо думает, что если бы был влюблен в веснусчатого мальчика, то сохранил бы чертов стикер, ненавязчиво положив его в одну из сотен книг на полке, которые он никогда не открывает. И не открыл бы никогда, но факт того, что где-то рядом, в его квартире, есть частица того, кого он так любит, согревала бы невероятно. Парень трясет головой и замечает, что стал слишком часто употреблять будущее время в каких-то ненужно-личных вещах. Ли отмахивается от душа, понимая, что Хвану в целом наплевать на то, как он выглядит. Он открывает ноутбук, и стоит загрузиться скайпу, как приходит звонок от кого-то с аватаркой анимешной тематики, и Ли даже не смотрит на имя, нажимая «ответить с видео». — Нет, ты только посмотри на него! — тут же вопит Хенджин и начинает длинную тираду о том, как нехорошо спать до обеда и не отвечать на такие редкие порывы лучшего друга пообщаться. Хвана совсем не смущает то, что у них разные часовые пояса, и его «обед» — это девять утра Минхо, а редкие порывы проявляются в нем почти каждые три дня. Ли, как всегда, не может сдержать смешки из-за самоиронии, которой наполнен монолог Джина, и широко улыбается Чанбину, который проходит сзади в одной длинной футболке Хвана и приставляет себе к виску «пистолет» из двух пальцев. Он его понимает и одновременно восхищается тем, как он умудрился прожить с его другом четыре года и не убить за это время, хотя и обладал гораздо более взрывным характером, нежели Ли. — Он меня просто любит, — восклицал Хенджин и улыбался такой довольной-довольной улыбкой, что Со приходилось с силой давать ему подзатыльник, а незадачливому Джину убеждать его уже в собственной любви. — Ты это ему скажи! Мне-то ты врать горазд! — возмущался Бин и отпихивал его руки, толкая в сторону веб-камеры. — Ты знаешь, я очень люблю своего парня, — с непередаваемой гримасой говорил Хван, и Ли с такой же серьезной миной кивал, оповещая, что ему пора. Честно говоря, Минхо чертовски завидует лучшему другу. Не черной, конечно, но белой завистью. Его перепалки с Чанбином, за которого он со всей уверенностью может порвать любого, вызывают у Ли какую-то тянущую, выжигающую боль в районе лопаток. По словам Хана именно там располагается душа. Минхо склонен верить ему. — Где вы сейчас? — успевает вставить Ли, пока Джин набирает воздух, чтобы продолжить бессмысленный разговор, в котором говорит в основном, конечно же, он. — В Барселоне, — на удивление кратко отвечает тот, и воображение Минхо рисует ему что-то совсем испанское, наподобие фильма о Зорро. Это еще одно, о чем завидует Ли. Его лучший друг колесит по всему миру, и, наверно, в его паспорт уже вклеили дополнительные страницы из-за слишком частых штампелей виз. Хенджин приезжает в Сеул исключительно на День Независимости, и они вместе пьют пиво и смотрят на чужие взрывающиеся где-то в небе фейерверки. Потом друг шутит, пьет четвертую бутылку, бесконтрольно поправляет вечно выбивающиеся из пучка платиновые волосы и, наконец-то, они идут взрывать уже собственные салюты, оставляя Чанбина дремать на диване. Ли хочет так же приезжать в шумный и красочный Сеул раз в год, чтобы пообниматься с Феликсом, пожать руку трудоголику Чану, который пристально следит за его счетами, и улететь куда-нибудь в Барселону. А через неделю в Пекин. А потом в Прагу или Париж. — Все города, которые начинаются на букву «П» великолепны, — как-то замечает ему Джисон, когда в очередной раз шнурует свои коньки рядом с ним. Джин как-то быстро сворачивает разговор, и Ли не возражает: ему-то по сути нечего рассказывать, хотя вечно веселый друг бы нашел с тысячу интересностей в его жизни преуспевающего банкира. У Минхо гудит голова, хотя день толком еще не начался, но разговоры с Хенджином всегда выматывали его. Особенно такие, в которых он в конце бросает странный взгляд и сдержанно прощается, фальшивя своей кривой улыбкой. У Ли есть целый день, который он может посвятить, чему захочет. Если говорить откровенно, то у него есть целая жизнь, которую он может посвятить, чему захочет. Проблема в том, что он не знает, чему ее посвятить, и продолжает покупать спортивные машины, коллекционируя их в своем гараже на подземном паркинге высотки, в которой живет. — Ты неприкаянный. Не знающий, что сам с собой делать, — говорит ему Хан, когда он на очередном мероприятии предлагает ему пойти на каток (это был их третий раз: он был в бирюзовом, а Минхо в шею впивалась стильная со вкусом подобранная Феликсом бабочка), и тут же вздыхает, отводя глаза: — И в этом мы с тобой похожи. И Минхо все его слова кажутся априори верными. Может, потому что так оно и есть. А может, потому что больше никто не говорит с ним об этом, предпочитая вопросы о его бизнесе или номере телефона. Ли все-таки идет в душ и стоит под ледяными струями воды дольше положенного, выдыхая на плитку перед собой клочки пара, которые оседают мелкой водной россыпью на кафеле. Он яростно чистит зубы, слишком сильно нажимая на ручку, и невнятно ругается с полным ртом пены, когда щетка ломается пополам. Ему доставляет неудобство поломка зубной щетки, но в этом так же есть и тайное, немного болезненное удовлетворение: нужно будет идти в магазин, чтобы купить новую. — Сходить в магазин за щеткой, — бормочет себе под нос парень и улыбается своему отражению. — Планы, почти как у нормальных людей. Минхо выходит из ванной, ероша темные волосы полотенцем и натыкается взглядом на свою безжизненно белую кухню. Он быстро натягивает джинсы и джемпер, треплет невысохшие волосы и, стуча фирменными кроссовками, спускается по лестнице вниз. Парень игнорирует и лифт, и машину, идет быстрыми уверенными шагами через парадную, ловя удивленный взгляд консьержа. В магазине он недолго колеблется между оранжевой и синей щеткой, а на кассе хватает журнал с интерьерами, который небрежно летит в корзину к синей щетке. Когда он выходит из магазина, то на мгновение смотрит вверх, на небо, которое уже давно не такое аспидно-черное, как вчера, после катка, и набирает номер Хан Джисона. Он у него есть. Не от него, конечно же. Бан Чан молча кладет бумажку с его мобильником перед его носом в кабинете и так же молча выходит из него. — Ты поможешь мне выбрать кухонный гарнитур? — это, наверно, слышится очень странно со стороны, но Джисон отвечает незамысловатое «да» и бросает на прощание «целую». Минхо стоит молча минуты три, прижимая к уху уже молчащий телефон, и пытается понять, куда же он все-таки его целует. В лоб — тепло и нежно. В щеку — робко и доверчиво. В шею — щекотно и чуточку страстно. В губы — сладко и ядовито. Ему бы знать, что все меняются и что он из неудачливого подростка превратился в успешного мужчину, которого даже публикуют в дурацких дамских журнальчиках в рейтинге завидных женихов Сеула. Только ему кажется, что Хан Джисон не изменялся. Ему все еще кажется, что стоит опасаться его спокойной уверенности в себе и странной любви к конькам посреди ночи. Только отчего-то жизнь тянется от одного похода на каток к другому, полностью проваливаясь в зияющую пропасть где-то между ними. Нет, парень с по-детски мягкими щеками не вытягивает его из бездны, просто тормозит полет. Он словно висит в невесомости пару часов, курит сигареты и смотрит на него, скользящего по блестящему сухому льду. А потом лишь ускоренно падает ниже и ниже. Но моменты полной эфирности, при которой ничего не давит, даже отвратительный сигаретный дым, безоговорочно, стоят всей той меланхолии, которая вгрызается в душу после. Стоит переступить порог квартиры, и омерзительное жжение между лопаток усиливается, словно от наклеенных нагретых собственным телом перцовых пластырей. Только вот их нет. Он смотрел через два зеркала на свою собственную спину и не нашел ничего, кроме пары родинок и излишне выпирающих позвонков. Минхо кажется, что в хановской квартире должно быть как-то особенно темно и мрачно. Или просто темно, но уютно, словно в осеннем сумраке. А он бы сидел в кресле с чашкой глинтвейна и клетчатым, обязательно клетчатым, пледом на коленях. И с неуложенными волосами, которые не строго зализаны на бок, а немного растрепанны после недавнего мытья головы и последующего расчесывания круглой щеткой. Он думает об этом, пока на автомате платит за жетон в метрополитене и едет в каком-то вагоне рядом с бомжеватого вида мужчиной. Впервые за пару лет ему не хочется садиться за руль новенькой машины, используя для этого поездку куда бы то ни было к кому бы то ни было как повод. Впервые он едет не вполне осознанными путями, но вполне осознанно к Хану. Тот не спрашивает, откуда у него его адрес, а просто открывает дверь, смотрит долгим взглядом и отходит в сторону, давая возможность пройти внутрь. — У тебя тесно, — говорит Минхо, будто не зная, что еще сказать. А говорить и в самом деле нечего: жалюзи, которые ломают солнечный свет, полки с книгами и небольшая гостиная с кухней, разделенные барной стойкой. В углу есть небольшая белая дверь, и Ли уверен, что там у него спальня. С широкой кроватью и балдахином над ней. Как должно быть у настоящих представителей голубых кровей. Он забывает, что Джисон давно уже не «королева» школы и даже не принц. Хан пожимает плечами, невольно копируя его любимый жест, и ставит на плиту джезву. Он не спрашивает, любит ли он кофе и вообще хочет ли его, а просто наливает воду из кувшина с фильтром в турку. Минхо заворожено смотрит, как тот своими тонкими пальцами берет щепотку корицы, подцепляет ноготками с незаметным маникюром в виде мелких фиалок два бутончика гвоздики из стеклянной баночки с железной крышкой и засыпает кофе, который ошеломительно пахнет даже не заваренный. Хан не обращает на него внимания, увлеченно регулируя огонь под джезвой, изредка приподнимая турку над огнем, чтобы она чуть-чуть остыла и кофе не закипел. Минхо кажется, что воздух вокруг наполнился чем-то тяжелым, застревающим в горле, а после оседающим тяжелым свинцовым комом в животе. Теплым, почти горячим, но не выжигающим комом, дающим лишних два вздоха в минуту. Чашки маленькие, всего грамм по сто, и Минхо непривычно держать в руках такую хрупкую посуду. Он не пьет кофе в ресторанах исключительно из-за этого, предпочитая заваривать растворимый кофе дома в больших кружках. Хенджин уже привык к этой странности лучшего друга, который не особый ценитель кофе, а Феликс все еще презрительно фыркал, но ничего не говорил. Хан встает на носочки и пытается без стула или табуретки дотянуться до верхней полки. Минхо оглядывает его со спины, понимая, что он не носит как Феликс короткие шортики и легкие футболки, которые обтягивают ягодицы и показательно открывают вид на ключицы. На нем длинные штаны, которые закрывают штанинами его маленькие ступни, и бесформенная майка с логотипом «stray kids». — У меня такая же есть, — неловко подмечает Минхо и аккуратно кладет руки ему на талию. Парень с мягкими щеками и большими глазами вздрагивает всем телом, и Ли чувствует, какой он холодный. Ему кажется, что рядом с ним он как атомная электростанция, которая буквально пульсирует теплом. Он кашляет и, чуть отодвинув его в сторону, отдергивает руки. Жест выглядит несколько брезгливо. Хотя скорее даже испуганно. Будто он младшеклассник, который дотронулся до экспоната в музее, рядом с которым стояла табличка «Руками не трогать». — Зеленая бутылка, — поясняет Джи, понимая, зачем он это делает. Минхо послушно достает бутылку с соджу и с негромким, но излишне четким и резким в повисшей тишине звуком ставит на стол. Рыжий добавляет себе в кофе ликер и, опять-таки не спрашивая, льет алкоголь в его чашку. Ли, впрочем, не возражает. Старший молча пододвигает к нему журнал с интерьерами, который он купил в магазине, и ощущает, как неудобно утыкается в бок новая зубная щетка. Джисон осторожно открывает первую страницу и через секунду полностью погружается в журнал, забывая об остывающем кофе. Он листает его, обводит пальчиками детские шторы с героями из мультика «Пороро», подчеркивает ноготком цены, оставляя едва заметный след на глянцевой странице, и еле заметно улыбается краешком губ, когда натыкается взглядом на забавно раскрашенные граффити стены из мастер-класса. Минхо пьет кофе мелкими-мелкими глотками, потому что боится закончить его до того, как Хан прочтет весь журнал, и он не сможет разглядывать его поверх чашки изучающим взглядом Ганнибала Лектора. Ли думает, что если бы Хван знал, что его лучший друг сейчас так смотрит на его школьную давно позабытую любовь, то он бы назвал его взгляд именно так. — Здесь нет ни одного кухонного гарнитура, — спокойно, без улыбки говорит ему младший и отпивает холодный кофе, отчего тут же морщится. — Правда? — глупо переспрашивает Минхо, стараясь не смотреть в его сторону. — Ты думаешь, я соврал? — вытягивает губы трубочкой Хан и чуть удивленно смотрит на него. — Нет, — коротко отвечает тот и неуверенно поднимает на него глаза. — Почему ты больше не одеваешься, как раньше? Минхо сам не понимает: он задал этот вопрос, чтобы заполнить молчание, или ему правда интересно, куда делись короткие байкерские курточки и плиссированные юбочки длиной до середины бедра, за которые бедного Хана часто избивали за углом школы. — Как пьянствующая шлюха? — с его губ хлестко срывается ругательство, но это замечает лишь Минхо. Младший лишь приподнимает правую бровь и делает последний глоток из чашки. — Я хотел сказать, как королева школы, — деликатно поправляет его Минхо и слышит хрипловатый смешок: — Но мое определение точнее, правда? Ли неопределенно качает головой и упрямо смотрит на него в упор, ожидая ответа. — Мы ведь уже не в школе, Хо. Пять лет прошло. Я адвокат и обязан выглядеть прилично, — он объясняет ему это, словно маленькому ребенку, и, честно говоря, это вызывает прилив раздражения, которое колется под верхней губой и не дает толком сосредоточиться на его словах. — И если ты думаешь, что я не знаю, как обо мне отзываются эти надувные плаксивые суки вроде Ли Феликса, то спешу тебя огорчить. Меня, может, осуждают, но зато я знаю, что делаю со своей жизнью. — Совсем недавно ты говорил, что, как и я, не знаешь, что с собой делать, — возражает ему Минхо и ловит его удивленный взгляд. Он смотрит на него так, словно удивлен, что он слушает его. Удивлен тем, что Ли помнит то, о чем он рассуждает на стылом катке, кутаясь в его пиджак. — Я не знаю, что делать с собой, но с жизнью-то совсем другая ситуация, — мимолетно улыбается Джисон. И Минхо жадно впивается в эту улыбку взглядом. В эту широкую, довольную, искреннюю и, он готов спорить на что угодно, непроизвольную улыбку. Он ставит чашки в глубокую мойку, и Минхо удивляется тому, что у него нет посудомоечной машины. Он думает, что уже забыл, как выглядят эти яркие губки для мытья посуды и средства кислотных цветов с химическими запахами. Но у Хана есть и то, и другое, и у старшего в голове звенит голос матери привычным «Уберись в комнате, Ли Минхо!». — А тебе нравилось, как я одевался в школе? — этот вопрос заводит его в тупик, но Минхо, не желая признавать это, неопределенно отвечает: — Ты нравился всем. — И тебе? — продолжает допытываться Хан, склонив голову набок так, что его отросшие рыжие волосы медным водопадом падают на столешницу. Минхо скользит взглядом с кончиков вверх до темных корней и встречается со ждущим взглядом зелено-карих глаз. — Ты нравился всем, — повторяет Минхо и не отводит взгляд. Обычно он предпочитает не задерживаться на чужих глазах. Особенно в омутах Хана, которые обещают больше, чем дают. — Почему же ты тогда не пробовал меня куда-нибудь пригласить? — снова спрашивает младший, видимо, принимая его ответ за утверждение. — Ты был негласной королевой школы и встречался с Кимом, — при упоминании Сынмина Джисон едва заметно морщится, но кивает, и Минхо, как ни в чем не бывало, продолжает: — А я был неуклюжим неудачником с комплексами. — А сейчас ты себя считаешь удачливым ловкачом? — усмехается Хан, и до Ли, наконец, доходит, что он считает, что он подкатывает к нему. Его догадки подтверждаются, когда Хан подходит к нему, огибая барную стойку, и берет лицо в свои ладони. Они у него нежные, мягкие и пахнут чертовыми фиалками. Его чуть выступившая щетина неприятно колет ладошки Джисона, но он аккуратно проводит большим пальцем по узкому, недлинному шраму над его правой щекой и наклоняется к его сухим губам. Поцелуй поддельно робкий, словно на публику, и отдает выпитым кофе с карамельным ликером. Минхо не двигается, позволяя его юркому языку скользнуть себе в рот и очертить ряд нижних зубов. Он сжимает пальцами столешницу, и мокрый искусственный камень противно и громко скрипит. Губы Джисона растягиваются сквозь поцелуй, когда он слышит этот звук, и младший чуть подается вперед, прижимаясь грудью к нему. Старший не выдерживает и обхватывает его за талию, сминая безразмерную майку, которая скрывает все его изгибы. Минхо чувствует через серую фланелевую ткань, как прогибается его спина, и он полностью отключается от того, что не хотел этого, и что, наверное, он все еще считает его школьным неудачником только теперь с деньгами. Минхо утыкается носом в его волосы, чуть приподнимая их рукой. Они тяжелые и будто даже пыльные. И совсем не пахнут апельсином. Хан покусывает мочку его уха и уже обнимает за шею, зарываясь пальчиками в темные густые волосы. Его прикосновения, направляющие и дающие ложное представление о том, что он контролирует ситуацию. Ли запускает руки под майку, и Джисон вздрагивает от его горячих прикосновений, но Минхо глухо шепчет ему в волосы о том, что он прекрасен, и тот доверчиво прижимается к нему крепче. И в этот самый момент, прямо сейчас, он для него совершенен. Его пахнущая мылом шея, тонкие ледяные пальцы в его собственных волосах и его тяжелые рыжие, которые лезут в рот и нос. Его карамельно-ликерные, беспорядочные поцелуи, давно переступившие черту робости, спина с выпирающими позвонками и острая коленка между его ног, на которой он держит все свое равновесие. Его отчаянная уверенность в правильности собственных действий, нехватка кислорода от слишком маленького расстояния между ними и излишнее, почти доскональное, знание друг друга. — У нас сейчас будет секс? — сбивчиво спрашивает Минхо, и Джисон чуть отстраняется от него, упираясь ладонями в его широкие плечи. Он наклоняет голову, и Минхо успевает оценить его припухшие губы и болезненную нерешительность в его потемневших глазах. — А ты сходишь со мной на каток еще раз после этого? — выдыхает Хан, и тонкая кожа на его белой, белее сигаретного дыма, шее натягивается от слишком глубокого вдоха. — Схожу, — коротко кивает Ли и видит, что Джисон ему не верит и чуть отталкивается от него, снимая покрасневшее колено с деревянного табурета, на котором он сидит. — Интересно, ты и в постели такой же неуклюжий, как на катке? — разбито улыбается ему младший и протягивает руку. Он не верит, что ему нужно от него что-то большее, чем секс, и одновременно сам хочет секса и большего. Джисон хочет от него полуночных походов на каток. И его самого Джисон тоже хочет. Он ведет его за руку за собой в спальню и самостоятельно снимает майку, под которой ничего нет, и стягивает свободные штаны, которые падают вниз, стоит спустить резинку с бедер. У него аккуратный пупок и маленькая родинка между четвертым и пятым ребрами. Старший опускается на колени и аккуратно касается губами этой родинки, ощущая его ладони на своем затылке. Хан вздыхает, когда он чуть вытягивается вверх и прикусывает сосок. Минхо думает, что с Феликсом он никогда так не делал. Джисон окидывает его непроницаемым взглядом и тянет за плечи вверх. Делает шаг в сторону и падает на постель, не снимая рук с его плеч. Ли реагирует медленно, и младший непроизвольно стягивает его джемпер с плеч. Тот мотает головой, словно собака, и полностью высвобождается из тесной тряпки, оставаясь в одних джинсах и кроссовках. Он нависает над ним, пару мгновений разглядывая, как причудливо разбросались его рыжие волосы по белой простыни его не застеленной постели, и припадает к приоткрытым губам. Давит на него почти всем весом, вдыхая кислород с собственными поцелуями, и чувствует, как Джисон сводит свои руки между его лопатками, легко проводя кончиками пальцев по почти сведенным вместе костям. По словам Хана именно там находится душа. Минхо хочется затеряться в собственных эмоциях и больше никогда-никогда не открывать глаз, вечно ощущая поцелуи с медным привкусом алкоголя. Джисон раздвигает ноги, позволяя старшему полностью лечь на него, и обвивает его за пояс, скрещивая щиколотки. Чувствует, как в него упирается возбужденная плоть Минхо, и из его легких вырывается первый, хрипловатый полустон. Ли сам спускает с себя джинсы, мысленно прокляв придурков, которые придумали пришивать две пуговицы к джинсам, и скользит по его телу своими широкими ладонями. Оглаживает его грудь, спускается по ребрам, под которым трепещут легкие, чуть сжимает бока и проводит единым, слитным движением по бедрам до разведенных для него колен. — Меня можно уже не растягивать, — волнующим, на пару тонов ниже, чем обычно, голосом говорит ему Хан, и это становится последней каплей к тому, чтобы отодвинуть мешающую полоску ткани и провести дрожащими пальцами по сжимающемуся колечку мышц. Джисон подается вперед, буквально насаживаясь на его пальцы, которые неосторожно задевают комочек нервов и вызывают его легкое, почти кошачье шипение. Минхо вводит в него два пальца и чувствует, как внутри него буквально пульсирует тепло, в противовес холодным рукам на своей спине. Младший сжимает его пальцы внутри себя и порывисто вздыхает, когда он начинает ими двигать, задавая темп. Ли и сам подстраивается под этот ритм, беспорядочно целуя его грудь, время от времени прикусывая соски и проводя языком между грудей до ключиц. За пару движений до разрядки Джисон впивается острыми ноготками в его лопатки, причиняя ему на миг ослепляющую боль, к которой Минхо, однако, мгновенно привыкает, словно он всегда царапал его чувствительное место между лопаток и прерывисто дышал ему в макушку, опаляя горячим дыханием волосы и лоб. Он стаскивает с себя плавки, которые остаются болтаться где-то на уровне колен, задевая его, скрещенные у него на спине, щиколотки, и входит осторожным движением. Не на всю длину, по чуть-чуть раскачиваясь под его все более громкие стоны. Хан кричит громко, почти оглушающе. Срывается на стоны и хрипит его имя, захлебываясь ругательствами. С силой жмется к нему, пытаясь притянуть Ли еще ближе, оплетая руками и ногами, словно лианами. Минхо не противится, буквально сцеловывая его соленый пот, слизывая маленькие бисеринки с его восхитительно белой кожи, которая в сумраке комнаты выглядит почти мертвецкой. Он кончает на два резких движения позже него, спуская в уже обмякшее тело. У них обоих сбитое дыхание, которое не желает восстанавливаться, и легкая дрожь после ошеломительного оргазма. Минхо утыкается лбом в его грудь, время от времени судорожно прижимаясь губами к родинке под левой грудью, вызывая у Хана новую волну дрожи. Джисон смотрит в потолок широко распахнутыми глазами и думает, что это того стоило. Стоило лишить себя походов на пустой каток в одиннадцать вечера с курящим и не умеющим кататься на коньках Ли ради пары часов такого секса. После он сталкивает Минхо с себя, и тот подчиняется ему, позволяя вдохнуть собственный кислород, а не позаимствованный из его легких. — Тебе пора, — бросает ему Хан вместе с джемпером, подобранным с пола. Минхо выдыхает, почти восстановив дыхание, и тут же сбивает его, оглядывая его миниатюрную фигурку и задерживаясь взглядом на тонких лодыжках. Он ловит джемпер и натягивает трусы и джинсы, понимая, что чрезвычайно глупо было бы сейчас оставаться. Это он понимает даже без Хвана. Парень с апельсиновыми волосами и больной душой уходит в душ до того, как Ли уходит, и ставит напор воды на максимум. Однако вода не заглушает дверного хлопка. Джисон чувствует, как подрагивают его плечи, по которым бьют сильные струи воды, пока он сам сползает по кафельной стенке вниз. Рядом стоит апельсиновый гель для душа, который обещает самое бодрое утреннее пробуждение. Он хватает его и выдавливает на перчатку-мочалку в надежде, что гель подарит пробуждение и от его собственных иллюзий. У него почти получается, и он, глянув на часы, надевает свою самую открытую и развратную рубашку, которая только есть, чтобы пойти и потратить все деньги, которые он бережно копил на второе образование в Гарварде, в маленьком бутике La Perla. Рыжий останавливается на одном, относительно недорогом, комплекте с черными бантиками и белыми полосками. Ему кажется, что это очень символично в данный момент: расчертить все на черное и белое. Он приходит домой и не заходит в спальню, где все еще не убрана постель и, наверно, остались следы их спонтанного секса. Сдергивает с себя чертову ажурную открытую рубашку, которая, по сравнению с нарядами продавщиц в магазине, казалось монашеской рясой, и надевает этот комплект, поправляя чашечки не очень удобного лифчика. Хан наливает себе бокал мартини, чтобы не сильно опьянеть, но и не быть особенно трезвым, и дефилирует по своей маленькой гостиной, не к месту вспоминая слова Минхо про тесноту. Наматывая -дцатый по счету круг вокруг дивана, Джисон вдруг истерично смеется и ставит бокал на тумбочку, беря в руки располовиненную бутылку. Он делает глоток из горла и успокаивается, понимая, что все прошло так, как и должно было быть. Хан не помнит, в какой из их совместных походов на каток он начал строить иллюзии насчет каких-то особенных чувств Ли Минхо по отношению к нему. Он ведь великолепно помнит, как Минхо морщился, когда видел его целующимся с Кимом или когда стоял рядом со Хваном, который в сотый раз пытался к нему подкатить. Он, королева школы ***, всегда был безразличен, если не вызывал жалость. И Джисон, играя красивого дурачка, знал это. Следующий прием по поводу сбора средств для детей Африки (а может, и не для детей, но Хан слушал только до слов «сбор средств») он пропускает, сказав, что заболел. Его, вечно везде присутствующего, ответственного, но легко заменяемого Хан Джисона легко освобождают от посещения. Потом он пропускает еще парочку рабочих дней, просидев в квартире, рассматривая старые школьные снимки и допивая все алкогольные запасы, что имелись. Он спит на диване, все так же не заходит в комнату, не притрагивается к зеленой бутылке карамельного ликера, как-то очень по-мазохистски не убирая его на полку, и сиплым от алкоголя голосом врет начальнику об ангине. Получается вполне натурально. Когда выпускной альбом заканчивается в семнадцатый раз, Джисон поднимается, собирает все бокалы в мойку, пустые бутылки — к двери, и, наконец, заходит в комнату. Быстро комкает постельное белье и тащит его к стиральной машине, выбрасывая оттуда носки и впихивая простынь, покрывало и наволочку, в последний момент вытаскивая из нее подушку. Джисон принимает душ, расчесывает свои рыжие волосы и выбрасывает апельсиновый гель для душа, чтобы больше совсем ничего не напоминало. Вечером, на очередном мероприятии, Минхо подходит к нему и предлагает пойти на каток. Джисон молчит, отпивает из бокала кислое шампанское и кивает. Минхо не умеет улыбаться едва заметно, как он, и растягивает губы в широкой улыбке. Берет его за хрупкую руку и ведет к выходу, не обращая внимания на чужие, чуть удивленные подобным поведением взгляды. Джисон не может понять, где же он просчитался, но покорно идет за Минхо, который крепко сжимает его холодную ладошку в своих пальцах. Он стучит туфлями по мраморной лестнице и бросает растерянный взгляд на свою машину, когда Ли открывает дверцу своего Ламборджини и легонько подталкивает его в салон. И, собственно, ничего не меняется кроме того, что после катка они едут в его тесную квартирку и до умопомрачения целуются прежде, чем заняться сексом. И белоснежные коньки Хан Джисона селятся в багажнике его постоянно сменяющихся машин, а его собственная, брошенная на стоянке Инфинити всегда оказывается с утра под окнами. Спать с Хан Джисоном, бывшей королевой школы, на удивление, очень приятно. Можно после секса повторно довести его до разрядки и получить в благодарность за это чашку кофе в постель. Можно трогать его рыжие-рыжие волосы, еще не до конца сухие с мокрыми прядками, которые на пару тонов темнее остальных. Можно наблюдать, как он медленно собирается с утра на работу, натягивая строгие брюки на бедра и разом скрывая свои прелестные ноги. Минхо находит свою синюю щетку, которую купил в тот раз, когда приехал к нему с каталогом, и безо всякого разрешения ставит ее в кислотно-зеленый матовый стаканчик рядом с его оранжевой щеткой. Он усмехается и думает о том, что правильно поступил, когда выбрал синюю. Младший толком не понимает, что происходит, и чувствует, что теряет контроль над своей жизнью. Он решает плыть по течению и подписывает очередной документ на работе, думая, что будет, если сегодня вечером на мероприятии старший не появится. Этот страх назойливо впивается в затылок и расползается липкой сковывающей беспомощностью по телу. Но Минхо каждый раз приходит, а Джисон перед тем, как пойти на работу, заходит в бутик La Perla, в котором ему уже приветственно кивают, и покупает новый комплект. Однажды ему в голову приходит мысль, что в этом он походит на Ли Минхо. Разве что у него, как у мальчика, машинки, а Джисон же, подобно маленькой девочке, покупает платьица для кукол. Вернее нижнее белье, переходящее все рамки скромности, что были установлены за пять лет. Но никто ведь и не упоминает, что машинки Минхо стоят по несколько миллионов долларов. Джисон считает их походы на каток, мысленно обводя красным маркером в воображаемом ежедневнике числа. Девять. Десять. Одиннадцать. Двенадцать. Тринадцать. Четырнадцать. Пятнадцать. Стоп. Джисон сдается. Джисон не идет на очередную вечеринку, а просто методично, по очереди меряет все купленное, но ни разу не надетое белье, и грустно улыбается своему отражению в зеркале, которое почему-то кривится и ревет, смазывая тушь со щек. Но Хан точно уверен, что улыбается. Он не слышит звонка в дверь и вздрагивает, когда знакомая, широкая ладонь ложится на узкое плечико. Хан оборачивается на Минхо, и тот ничего не говорит, не осуждает, не спрашивает, что случилось. Он садится рядом на его идеально заправленную постель, на которой, съежившись, сидит Джисон, и буквально сгребает в объятия. Ли целует его в плечо и чувствует на языке соль. В этот раз соль немного другая, отдающая горечью и совсем не сексуально-душная, как обычно. И Джисон рассказывает ему все. Сбивчиво, перескакивая с одного на другое, повторяя что-то по несколько раз. Он говорит, что не знает, к чему приведет его монотонная скучная работа, ведь ему целых двадцать три, а он, Хан Джисон, никто. Младший перекатывает на языке ненавистное «никто», и создается впечатление, будто он не верит в свои же слова. И он, в самом деле, не верит в это. Он говорит, что не знает, к чему этот их странный секс после кислого шампанского на приемах и катка с сигаретным дымом, который путается в трубах у самого купола. Джисон кривит губы и безвольно обвисает в руках Минхо, позволяя успокаивающе касаться своих рыжих тяжелых, особенно сейчас тяжелых, волос. Он говорит, что не знает, для кого покупает белье, ведь ему, Ли Минхо, все равно на то, в чем он до секса, да и он не надевает для него это белье, которое аккуратно лежит в гардеробной, в дальнем углу. Хан горько ухмыляется и кашляет, словно старая кошка. — Покажи мне, — шепчет ему на ухо Минхо, и Джисон поднимает на него непонимающий взгляд. — Покажи мне белье, которое ты купил, — повторяет тот и гладит его по шелку волос, спускаясь ладонью по лопаткам. Рыжий нерешительно шевелится в чужих объятиях, и он тут же его выпускает, давая возможность выбраться с кровати. У него неуверенная походка, а на молочно-белых ногах проступили ярко-алые полосы из-за долгого сидения в одной позе на смятом покрывале. Джисон натягивает тот самый, первый комплект, с черными бантиками и белыми узкими полосками. Лифчик все так же кажется немного неудобным, а косточки противно впиваются в чувствительное место под подмышками. Он совсем не вспоминает о том, что у него по лицу размазан макияж, и неловко мнется в узком дверном проеме, разделяющем маленькую гардеробную и его спальню. — Ты очень красивый, — негромко произносит Ли и поднимается с постели, делая несколько шагов к нему. Он замирает в метре от Хана и долгим, изучающим взглядом осматривает его с кончиков пальцев до самой макушки. Словно решает что-то для себя, а заодно и для Джисона, затаившего дыхание в ожидании его вердикта. — Ты очень красивый, — старший повторяет это громче, и Джисон судорожно улыбается, растягивая губы так, что видны его маленькие клычки. — У меня есть еще семь комплектов, — неуверенно говорит младший и, когда Минхо кивает, радостно бросается обратно в гардеробную. И ничего особенного не происходит. Просто он так же методично перемеривает все белье, как и полтора часа назад, только теперь старший стоит привалившись к его комоду и молча рассматривает каждый новый комплект. И тот, что с поясом и красными подвязками. И тот, что с кружевом голубого цвета. И тот, с тонким черным абажуром и повязкой вокруг шеи такого же цвета. — А давай поженимся, — говорит Ли, и для Джисона это почему-то не становится большой неожиданностью. Словно он каждый день меряет фирменное белье перед парнем, с которым пару раз переспал и учился в юности в одном классе, а он в ответ делает ему предложение руки и сердца. Джисон склоняет голову набок и смотрит на него непонятным взглядом, скрещивая руки на груди. — Я куплю тебе каток, ты будешь показывать мне свое белье, мы будем заниматься сексом в моей постели. Ничего существенно не поменяется, — произносит Минхо, убеждая его, хотя он и сам не уверен, что это правильно. — Я не хочу быть в черном костюме, — шепчет Хан и до боли кусает нижнюю губу. — Наденешь хоть оранжевый, — легко соглашается Минхо и подходит близко-близко, буквально смешивая их дыхания. Ему приходится наклониться к его лицу, потому что Хан без обуви с платформой совсем маленький. Но когда младший доверчиво подается вперед, первый накрывая его губы своими, то мысли о неудобстве собственного роста как-то разом отпадают. Минхо тянет носом воздух и на мгновение отрывается от него, вглядываясь в потемневшие почти до его цвета глаза. — И губы накрасишь нежно-персиковым. Ты же любишь, я же знаю. У него смех, совсем не такой, как был в школе, а его Ли Минхо помнил лучше всего со школы, не считая разбитой по вине Хвана машины директора. Он смеется тихо и переливисто, в противовес своему хрипловатому голосу. Смех такой высокий и чистый, что старшему кажется, что это смеется вовсе не тот парень с размазанной по щекам тушью. Но стоит ему заглянуть в его глаза, которые буквально обволакивают своим прекрасным цветом, Минхо понимает, что ошибается. Такие счастливые, как он, смеются только так. Минхо целует его почти клубничные от покусываний губы и зарывается рукой в пушистые волосы. Они не тяжелые и совсем не пыльные, как раньше. Минхо чувствует, как резкий цитрус колет в носу, и широко улыбается. Ли Джисон рассекает острыми лезвиями лед и оглушительно громко хохочет, глядя, как Минхо в сотый раз падает на пятую точку со своих коричневых «под кожу» коньков. Джи подает ему руку, но он коварно тянет ее вниз, и он, громко вскрикнув, падает на него. Джисон задевает коньком ногу Минхо, но он лишь смешно морщится и стягивает с его головы вязаную шапочку. Ли Джисон больше не носит деловые костюмы, не живет в тесной квартирке с одной спальней и гостиной и не работает адвокатом по промышленным искам. Ли Джисон покупает новое белье каждую неделю, живет с собственным мужем в новом, только купленном доме и планирует весенний прием в честь собственной свадьбы, с которого наверняка сбежит на каток.