Неидеальный греческий

- Быть может, твой аппетит просто не соразмерен твоим способностям? Начни с малого. С секунд. Столь многое может перемениться за считанные секунды: можно свергнуть целую империю. Или … можно влюбиться. Номер Пять захлебнулся воздухом. Он и так не сводил взгляда с Реджинальда, каждым жестом, каждой деталью одежды, подтверждающего, что это отец, в то же самое время вежливой улыбкой, деликатными фразами доказывающего, что нет. Не он. Другой Реджинальд Харгрейвз. Тот, который предложил ему алкоголь, потому что поверил в дикую историю про путешествия во времени, усыновленных детей и мужчину, запертого в теле ребенка, а на такие темы без коньяка не пообщаешься. Реджинальд почти не пил сам, пару раз кивнув официантке, чтобы повторила заказ для Пятого. Официантка даже не удивилась. На то, что происходило в этой комнате, не стоило обращать много внимания. Если седой джентльмен желает напоить своего юного спутника, это только их дело. Реджинальд сидел совсем близко, на интимном расстоянии, чего отец не любил, и делал то, чего от отца было не добиться – он слушал. Внимательно и с интересом, не цокая языком и не закатывая глаза. Он выкроил время из своего вечно забитого расписания и уделял его Пятому целиком. Это должно было радовать, но вместо этого смущало. В голове пульсировала его внезапная фраза «за секунды можно влюбиться», она заглушала все остальное. Номер Пять давно перерос свою первую любовь, как он думал. Первые годы в Апокалипсисе он выживал благодаря ей, потом десятилетия старался забыть, как неприятное, досадливое обстоятельство, стыдное, неловкое, и потом все прошло. Он, правда, так считал. И вот тело подростка снова заставляло его переживать мучительный стыд за свои мысли об отце. Возможно, по-особенному совпадали их феромоны, возможно, что-то другое, но тело Пятого реагировало, словно считывая посылаемые импульсы от источника внутри Реджинальда. Или же он просто устал, стоило устроить пятиминутную передышку и очарование Реджинальда сработало против него. Снова. Номер Пять смотрел на узкие ладони, поглаживающие прозрачные стенки бокала, а кожа под одеждой горела от предвкушения узнать, как они будут ласкать ее. То есть – могли бы. Не к месту вспомнился эпизод на уроке древнегреческого, где отец, раздраженный ужасным произношением Пятого, сунул пальцы ему в рот, чтоб надавить на те точки, которых должен был касаться язык. В греческом Пятый преуспел быстрее своих братьев. Каждый раз, когда ему требовалось произнести фразу, он переживал пальцы отца во рту снова и снова. Столько лет прошло, а он все еще не избавился от этого ощущения. Пятый постарался сосредоточиться на Апокалипсисе, но предательский румянец уже поднялся по шее к ушам. Детское тело было некомфортно открытым, словно раздетым. Досадное обстоятельство. Пятый бы смутился сильнее, поняв, что его чувства не секрет для этого Реджинальда, как никогда не были секретом для отца. Он тоже считывал мальчика перед собой, не было нужды произносить что-то вслух. - Номер Пять? Пять из таких, как вы, или, таких как… - Реджинальд кинул очень неприязненный взгляд в сторону зала, где продолжали сидеть остальные. Пятый на секунду представил себя в окружении своих точных копий. И Реджинальда в окружении нескольких копий себя. - Среди нас всех. Такой я один. Уникальный. Уникальный, не то слово. Реджинальд внимательно изучал собеседника, сдерживая улыбку. Юноша одним глотком опустошил бокал. Обычный жест для взрослого мужчины, ставящего точку в беседе, но путешественник во времени свою дозу не рассчитал. Его щеки разрумянились, глаза блестели. Реджинальд убрал руку до того, как ее накрыла чужая ладонь. - Нет. – Коротко сказал он. Пятый снова увидел отца в поджатых на секунду губах, в мелькнувшей жесткости глаз. Если ничего не получится, если апокалипсис не отменить, то Реджинальд этой временной петли - его единственная возможность, его последний шанс. Реджинальд не отодвинулся ни на сантиметр, но между ними пролегла пропасть. Лицо его не изменилось, и все же стало совсем другим. - Твои друзья пришли сюда, одетые обыденно, но не ты. Ты в нелепом костюмчике, слишком детском для твоего тела. Голые ноги, влажные губы и с головы до ног облит моим лосьоном для бритья. Занятная ты персона – шестидесятилетний мальчик из будущего. Чего ты хочешь? Чего ты хочешь на самом деле? Я знаю себя и точно могу сказать, что мы не будем состоять ни в каких отношениях, и все же ты сидишь и не сводишь глаз с моего рта. На что ты надеешься? Я не склонен к разовым адюльтерам, даже, если забыть, что ты сейчас выглядишь лет на пятнадцать. Прекрасно сложенный молодой человек, умный, перевозбужденный, согласный на все, что предложено не будет. Я говорю – нет. - Я пришел за помощью вообще-то, - Пятый испытал прилив раздражения и вспомнил, что отец всегда был не только обаятельный, но и невыносимо занудный. - Помощь такого рода – не мой профиль. Температура вежливости Реджинальда легко побила антарктический рекорд. - Как и путешествия во времени. Что ж. В таком случае, было интересно пообщаться. Ты не особенно помог. Реджинальд позволил себе ехидную улыбку. – Не стоило ждать много от своего старика. Да и у такого сообразительного, - он намеренно пропустил слово «юноша», - всегда есть запасной план. Номер Пять ощутил, как внутри из раздражения сформировалась злость. Он зря, что ли проделал путь сюда? Зря потратил вечер? Будучи ребенком, он плохо понимал, какого именно внимания ждет от отца, сейчас он ребенком не был. Он вцепился в плечи Реджинальда, отворачивающего голову, намереваясь получить последний, очень важный, поцелуй от тонких губ. На удачу, на память, назло. - Сел на место. Пятый опешил. - Я сказал – на место. Пятый против воли разжал пальцы и сел на то место, с которого вскочил. Реджинальд Харгрейвз поежился и занял внутри костюма, пережившего нападение, комфортное положение. Его глаза перестали улыбаться, став очень знакомыми буравчиками тотального неодобрения. - Не знаю, что ты напридумывал себе, но это выпрыгивание из кюлот с намерениями ко мне – более чем неуместно. Закончим на этом. Тонкая нежная нить понимания между ними опала ошметками. Реджинальд снисходительно принял корявые извинения, произнесенные неестественно бодрым голосом от красивого мальчика с червоточиной, и вдруг понял, каким чувством они пропитаны. Это было облегчение. Они расстались на лучшей ноте, чем можно было ожидать. Абсолютно фальшивой, правда.