Хрупкость лепестков

Ши Цинсюань легкомысленный. Поверхностный. Пустой. Его чувства вспыхивают и гаснут свечой на ветру, голос разлетается песней по трем небесам, а эмоции мелькают разноцветными воздушными змеями. За ними невозможно угнаться: Ши Цинсюань ведь секунду назад улыбался, так почему… Ах, нет, опять улыбается. На щеках румянец, глаза — перевернутые полумесяцы. Как откровенно. Нескромно. Дешево. Ши Цинсюань не оправдывается. Он знает: настоящие чувства вымучивают и выдерживают, как вино. Их скрывают за семью засовами, за двенадцатью печатями, их хранят и лелеют, чтобы потом вручить кому-то одному. Как величайшую драгоценность. От Ши Цинсюаня этого не ждут. У него ничего своего, только старший брат. Он сам — легкий бриз, блик солнца на стекле. Красивый и невесомый. Мин И другой. Его лицо спокойное как гладь колодезной воды, глаза смотрят холодно и ровно, и если под этой маской прячутся чувства — они по мощи своей извергающий нутро вулкан. Ши Цинсюань не спорит. Он закрывает глаза и представляет, как у Мин И заканчивается терпение, как он сжимает его своими сильными ладонями, привычными к ручному труду, как! Как яростно он мог бы его целовать, клеймя и сжигая дотла. Но проходят года. Мин И молчит, ест и вытаскивает из передряг, а Ши Цинсюань виснет на нем распутной девицей и бесполезным балластом. Ничего не меняется. Н и ч е г о. Осенью они любуются кленами. Мин И не любит красный и каждый сезон недовольно хмурится и фырчит, но терпит, когда Ши Цинсюань плетет ему корявый венок из золотых листьев. К золоту его не-друг терпелив. А ещё оно бесконечно ему идёт, и как тут оторвать взгляд? Ши Цинсюань не может, он смотрит, пялится, а руки живут своей нервной жизнью, мнут, цепляются друг за друга и за одежду. Снять бы её, да не поймут, откажутся или, ещё хуже, покачают головой. Скажут «перестань баловаться». Как будто он… Ши Цинсюань смеётся и говорит быстрее и больше, чтобы в этой круговерти все потерялось, поблекло, а даже если что-то вырвется, то никто и не поймет. Его чувства ломки и пусты, и вообще — а есть ли они на самом деле? Не стоит не-друга оскорблять словами, за которыми, ха-ха, ничего не стоит. Зимой у Мин И портится настроение. Он чаще где-то пропадает или прячется во дворце, укутанный в сотни одежд. Вокруг него возвышаются огненными башнями тарелки с горячей, даже жгучей едой. Зимой Ши Цинсюань робеет, старается поменьше злить, скрывается от внимательного усталого взгляда. Он нарушает чужой покой лишь изредка, подбрасывая новое угощение или подарок, или новую теплую мантию, приглянувшуюся ему в мире людей. На землю Ши Цинсюань спускается один и нигде подолгу не задерживается, если только какое-то неожиданное событие не привлечет его внимание. И каждый раз он немного сожалеет, что не может взять Мин И под руку и положить ему голову на плечо, будто в шутку, будто не всерьез, но разделить так тепло и радостное событие. Поэтому Ши Цинсюань ждет весны. Она наступает не по календарю, а когда Мин И выбирается из своего убежища, кутаясь в плащ с меховым воротом. У него недовольное лицо, и Ши Цинсюаню хочется целовать каждую крохотную складочку между нахмуренных бровей и, с особенной нежностью, уголки поджатых губ. Птицы ещё молчат, но на его душе будто трескается лед. Даже будь он смертным, парил бы над землей от счастья, не оставляя следов в глубоком снегу. Короткая тропа между холодной и жаркой весной — его пик наслаждения. Под ласковым и нежным солнцем, в пелене дождей и среди юной зелени оживает природа, а их не-отношения, не-дружба с Мин И распускается робкими ростками. Разделенное на двоих время проходит в совместных миссиях, редких спорах, долгих прогулках по грязным трактам и посиделках в первых попавшихся чайных и закусочных. Иногда Ши Цинсюань ловит на себе взгляд, задумчивый и будто бы потеплевший, и сердце радостно сжимается. Хочется перегнуться через стол, приласкать бледноватые щеки, дотронуться до губ невесомым поцелуем. И Ши Цинсюань тянется, всей душой стремится. Но всего-лишь убирает рисинку со строгого черного воротника и дразняще-нежно улыбается. Аккуратнее, Мин-сюн. Лето ужасно. Ши Цинсюань никогда не понимал, насколько, но теперь он может оценить все коварство духоты и жары, и укромных садов, и цветущего жасмина, в тени которого так здорово прятаться. Цветы жасмина смотрятся на Мин И чужеродно. Их хрупкие белые листья и невнятный аромат больше подходят Ши Цинсюаню, и он старательно шутит по этому поводу чуть чаще, чем стоило бы. Но он не может молчать, а так получается спрятать горечь и злое смирение. Мин И на его шутки задумчиво кивает и лениво гладит лепестки. Такие тонкие. Маленькие. Невзрачные. Их смять проще, чем моргнуть, и Ши Цинсюань дрожит, сам не понимая, почему. Отказываясь понимать. Он терпит несколько сезонов, а потом просит младших небожителей перенести кусты подальше от его дворца. А потом все меняется. И как же он был глуп, лучше бы время тогда застыло янтарем! Но его никто не спрашивает, и дни текут, бегут, события вертятся, как мир перед глазами, когда кубарем падаешь с горы, и вот уже Ши Цинсюань ковыляет по улицам столицы и отзывается на другое имя. Рядом чужие люди, невезучие, больные и слабые. Но их неуверенное, постепенно разгорающееся тепло не заменяет — как можно! — но поддерживает и аккуратно соседствует рядом с дырой от смерти брата и того не-друга, которого Ши Цинсюань… Он все ещё не смотрит вглубь, не называет это странное ощущение в груди, потому что не уверен, что это оно, а даже если! Он не имеет права. Как можно заявлять, что чувствуешь что-то такое глубокое, уверенное, сильное, когда только на развале своего мира увидел за милой сердцу маской настоящее лицо? Ши Цинсюань почти каждую ночь видит его во сне, и только там наконец-то может перегнуться через тот проклятый стол и дотронуться так, как хочется. Времена года сменяют друг друга, и Ши Цинсюань учится жить скромно и тихо. Он делает, что может, помогает, как может, и много молится трем самым важным людям в своей жизни, даже если один из них всей душой его ненавидит. Рука и нога ноют в любую погоду, и все равно эта боль растворяется в самоненависти, в мешанине чувств. Если распороть грудную клетку и раскрыть крылья ребер, получится ли достать этот ужасный искрящийся и кровоточащий клубок, похожий на еду его Высочества? Пусть зиму пережить почти невозможно, лето все ещё остается ненавистным для Ши Цинсюаня временем. Разгар торгового сезона. Никто больше не молится Водяному Самодуру и его то ли брату, то ли жене, ведь они не слышат молитв. Всё больше моряков говорят о демоне Черных Вод. Он, может, и не бог, но хотя бы слышит, а деньгам плевать на карму. Ши Цинсюань не знает, что чувствует, но надеется, что они не слишком досаждают господину Хэ. А ещё иногда смотрит на ржавый нож или веревку и думает, сможет ли господин Хэ уйти на перерождение с миром, если он… Но почему-то нож всегда ломается, а веревка рвется, и Ши Цинсюань забрасывает эту идею. Нет так нет. Человеческая жизнь быстротечна. Знания и опыт, на которые раньше требовались десятилетия, приходят за несколько месяцев или пару лет, и Ши Цинсюань сам не замечает, как меняется. Он больше не наворачивает круги по разрушенному храму, пытаясь справиться с переживаниями и страхами. Не плачет, закусив зубами грязную старую ветошь, чтобы сохранить чуткий сон временных соседей. Не отводит взгляда, столкнувшись в толпе… с господином Хэ. Каждый раз в новой личине, он зачем-то подбирается все ближе и ближе, как окружающая добычу акула. Сначала это пугает до спертого дыхания, под конец почти веселит. Ши Цинсюань в очередной раз узнает, как быстро человек привыкает и адаптируется. Быстрее любой иной сущности. Они говорят. Скупо и сухо, зло и больно, робко и неуверенно, и с каждым разом все дольше, то о чем-то простом, то о личном. Господин Хэ всегда появляется неожиданно, в храме, на рынке или пирсе, во время работы или отдыха, в зимнюю стужу или сезон дождей, и с каждым днем Ши Цинсюаню кажется, что демон всегда с ним был и будет. И молится брату, чтобы простил его чувства, потому что… потому что они есть. И пусть их никогда не обернут в слова, отрицать их существование надоело. Ши Цинсюань замечает её в разгар весны. Он идет по рынку, возвращается от знакомого торговца после наемной работы, когда взгляд цепляется за белоснежные цветы и золотые подвески. Пройти мимо не получается. Он так и замирает посреди дороги, стоит истуканом под недовольное ворчание, его даже толкают в спину. Ши Цинсюань падает, не замечая этого, пока нос щекочет аромат жасмина. Вот только он ещё не цветет. У него нет денег даже на еду и уж точно не хватит, чтобы хотя бы дотронуться до драгоценной заколки. Поэтому он держится на расстоянии и смотрит, и кусает губы от смеси веселья, досады и смущенных воспоминаний, в которых он мог позволить себе купить сотню таких, а ещё — важнее — дотронуться, прижаться, закинуть руку на плечо, любоваться белоснежными лепестками, опавшими на смоляные пряди… Он так много мог. И даже не знал об этом. В голове назойливо бьется мысль, что эта заколка господину Хэ не подошла бы. Слишком мягкая, невинная, хрупкая, она совсем не сочетается с острыми скулами, тяжелыми золотыми серьгами и дорогими одеждами. Но тогда надо будет признать, что дело не в ней, не в жасмине, не в лете. Признаться в этом хотя бы самому себе! Ши Цинсюань слабак и трус. Но не лгун. Он забивается в угол бывшего храма Вод и Ветров, обхватывает себя руками и шепчет почти беззвучно, на пробу: — Я его люблю. Молчит. Нервно озирается по сторонам, чутко прислушивается к малейшему шороху, но ничего не чувствует, не замечает. Он выдыхает облегченно и самую капельку разочарованно. И выдыхает смелее и легче: — Люблю. Эти слова срываются с губ, как с обрыва, и все новые и новые толпятся на языке, рвутся наружу: они столько томились взаперти, что сейчас не сдержит и кляп. — Он так мне дорог, — говорит Ши Цинсюань старушке, которая за помощь по дому дает ему яблоки из сада. — Я могу смотреть на него вечно, — доказывает подвыпившим морякам на пирсе. — Я боюсь, что он ненавидит меня, — шепчет в ежедневной молитве брату и тут же добавляет. — Не злись, братик, хорошо? Это похоже на бред, на забытье, на сон, и часть Ши Цинсюаня надеется, что он проснется и всего этого не будет сказано. Останется его тайной, секретом, сокровенной мечтой. И однажды он действительно просыпается с нежным признанием на губах, которое господин Хэ из сна так и не услышал. Утро почти сменяет день: солнце упрямо ползет вверх, обещая чистое небо, жару и тяжелую работу, и многие нищие жалуются, что выходить на улицу до вечера — самоубийство. Их разговоры долетают до Ши Цинсюаня лишь отголосками. Его трогает их забота. Он тянется, дает себе пару мгновении понежиться на границе между сонной негой и бодрствованием, когда замечает какой-то новый предмет рядом с собой. Приходится потереть глаза кулаком, чтобы прогнать пелену и сфокусироваться, но когда это получается… — Это тебе твой этот оставил, — хмыкает старый Ли, позевывая наполовину беззубым ртом. — Грозный который. В черном весь, и как ещё не сварился по такой жаре? Пришел, положил, зыркнул и ушел. Ши Цинсюань сглатывает сухим горлом и тянется к заколке дрожащими руками. Золотые подвески мелодично гремят, фарфоровые жасминовые цветы кажутся прозрачными под редкими солнечными лучами. Она бы идеально подошла Повелительнице Ветров. Она кажется жестокой насмешкой над его спутанными волосами, грязной одеждой и искалеченным телом. Но сердце громко стучит, а руки прижимают подарок к груди. И щекам почему-то горячо и мокро. — Эй, ты чего, старина Фэн? — нищий суетится, но ближе не подходит, да и тяжело ему с его культей. — Не понравился подарок? Дорогой же, на одну это заколку можно куп… — Понравился, — всхлипывает Ши Цинсюань и улыбается. — Очень понравился. Когда господин Хэ придет к нему в следующий раз, Ши Цинсюань не промолчит.