Часть 1
13 февраля 2021 г., 23:12
– 1 –
Стоял крепкий, тёмный туман над озером. Волны подплывали к берегу, обрушивались на него и, покачиваясь, делались гладкими. Берег порос по краю частою травою. Лежали кое-где ракушки. Втащенные туда, повыше, в траве уже, лежали камешки, казались бардовыми. Горы чуть виднелись, а за ними в ясные, белые облака заходило в солнце. Наконец, зашло, и только тёплые тени ещё виднелись, не гасли: на обрыве стояла палатка. Быстрою тенью ходила Гермиона, трясла рукою и ею же, горячею и уставшей, навела палочку на горы, шепнула, и на миг в воздухе вспыхнула молния. Как быстро она вспыхнула, так же быстро она и пропала, рассыпавшись искорками. Сириус же до того топил костёр. Но когда услышал тихие шаги, повернулся и с минуту глядел на неё, наклонясь и не мигая. Она, даже когда опустила руку, не повернулась, а напротив, сделала шажок вперёд. Была она крепкою, с прямыми плечами и спиною, с часто подымающеюся грудью; сама русая, чуть белокурая, лицом румяная, с чёрными глазами. На душе у него было злое, горячее. И он уронил голову, глядя, как играет пламя. Красное и так, оно выглядело устрашающе – за ним только убегала вниз земля, была река и дальше всё казалось чёрным. Оно настолько ушло во мглу, что даже свет костра не шевелил. Он опять на неё посмотрел, но уже с тоскою, с маленьким вдохом и не глядя, кое-как швырнув в огонь инсендио. Чуть кривой огонёк мигнул и погас, словно язык показал. И Сириус, чуть глянув в палатку, зажёг в ней газовую лампу, и она приплыла сюда, повисла невдалеке – за спиною Гермионы. – Чего не зажёг огонь? Так было бы лучше! – сказала она, и костёр мигом вспыхнул. Сириус поднялся и, поправив воротник сорочки и сюртука, обернулся, и костёр погас – но не тут же, он ещё долго крепко дымил. – Девочка моя, магию не стоит тратить понапрасну, – только и сказал он. Она обернулась к нему – чуть подрагивают губы и крепко, с темнотой горят глаза. Он к ней – с усмешкою, запрокидывая голову и тихо, почти свистяще смеясь. Через время её плечи расслабились, руки слабо дёрнулись, обмякли в рукавах, и Гермиона опустила голову; прошла чуть-чуть и, оглядясь, свалилась на поваленное дерево. Сириус всё ещё стоял, заложа руки за спину. Он чуть обернулся и поднял глаза, глянул на её слабо горящие глаза, тёмный лоб и руки, глянул в звёзды и подошёл, сел и поглядел с участием, думал, что-нибудь сказать, да так и промолчал. – Так лучше на звёзды смотрится? – Она с улыбкою, как бы неуверенно пожала плечами и повалилась на его плечо, безвольная. Ей самой от этого и захотелось вскочить – она как обожглась: его плечо даже через сюртук было горячим, мокрым и крепким. Она хотела его обнять – и обняла: зачем? Казалось, сейчас можно всё – даже если непоправимое, то оно всё ладно, можно… Это не от этих звёзд, тихих движений реки и ночи можно – а потому что они далеко ото всех, во Франции, словно в другом мире. Этот мир недолговечен, тут можно всё – смеяться, бояться – а ведь не узнает никто, никто, ни одна живая душа. У Сириуса кольнуло в животе, и совсем ребячий, почти детский испуг. К нему прижалась женщина, пусть молодая, но женщина, – чуть трясущиеся, ледяные руки на его спине, крепкое тело, маленькие груди. Гермиона вся чуть дрожала. И он, чувствуя всё это, похолодел и поцеловал её в лоб, крепко обнял и заглянул в глаза. Гермиона глядела сощурившись, почти со злобою. Он поднял брови. Она не тряслась в его объятиях, но и как должное их не принимала; они вообще ей приятны не были: жгли. Но она не хотела отделяться от него: пусть обманчивое, но чувство, что он рядом и, может, чувствует что-то схожее, не давало. А она чувствовала – чувствовала, как сердце в груди совсем застыло, как мысли прекратили свой ход… чувство совсем незнакомое, чувство какого-то безумия овладело ею, и она распахнула руки, села и посмотрела на него: он смотрел на неё, чуть подымая подбородок и раскрывая рот. Овладела мысль, что, верно, стоит целовать. Но он смотрел на неё синими, совсем смешными глазами и кудрь выбивался так же – смешно, криво. Тогда, может, стоило рассмеяться? Но Гермиона не хотела и не могла смеяться: она задрожала и быстро поднялась на ноги, схватила себя за плечи и, глядя в одну точку, убежала в палатку, истерично крикнула оттуда акцио и светильник, вместо того чтобы влететь, просто лопнул. Тогда Сириус услышал странное: сначала тихий, после уже завывающий плач Гермионы. Он подскочил и влетел, распахнул проход в палатку: Гермиона сидела на кровати и, совсем жёлтая, ревела, закрывая глаза руками, вся трясясь и всё ниже наклоняясь к своим коленям. Он бросился её успокаивать – но как сел рядом, так и сидел: не умел. Гладил по спине, пытался шептать на ухо и даже шептал, но она всё плакала. Когда он уже совсем отчаялся, она быстро подняла лицо и с большими, совсем не мигающими глазами стала смотреть на него; а потом опять задрожала и обняла его. Она хотела его поцеловать, но не смогла – побоялась. – Ну, что ты плачешь? – спрашивал он её. Гермиона молча подымала голову, мотала ею и не отнимала рук от щёк, от влажных глаз и лица.– 2 –
Рассвет ник к палатке, словно листва по осени: упёрлись в неё рыжие, неподвижные блики и под полою даже воздух виднелся. Гермиона лежала, глядела в стену и водила рукою по горячему покрывалу. Она бы даже была готова плакать, но боль в голове, озябшее тело не позволяло даже пошевелиться. Особенно не позволял пошевелиться камень на душе, заставляющий её ещё лежать. Щёки горели, голова болела, в глазах было сухо. Она слышала, как сопел Сириус или как чирикали птицы, но подняться было выше её сил. Мысль не отпускала: «Не за то мы сражались». Когда война ещё начиналась, Гермиона знала одно: она только с Гарри. Они воюют за равенство, где маглорождённый, чистокровный, эльф – они все равны. Надо сдержать врага, объяснить, что равенство – это лучше, чем геноцид, но со временем война превратилась во что-то бесконечное, глухое и убийственное. Враг стал совершенно ненавистен. Но в него превращаться они не хотели! Зато теперь, когда война закончилась, они вдруг стали все убийцами, готовыми напасть исподтишка. Гермиона вдруг села и поглядела на Сириуса, дрожа и с укоризною. Хотелось спросить в лицо: зачем он пошёл на это? Но она спал лицом в подушку, в сюртуке. И Гермиона поглядела на него своими карими, потемневшими глазами. Губы у неё дрогнули, в носу защипало, и она тут же утёрла лицо рукою, быстро поднялась с кровати и, глянув опять на Сириуса, не смогла сдержать вздоха. Она его всё-таки любила. Может быть, стоило всё-таки подойти? Да ведь не в последний раз видятся! Ноги похолодели, сделались ватными, сердце забилось, Гермиона оглянулась на солнце и всё-таки подошла, нагнулась и чуть дрожащею рукою взмахнула над ним – не заклинание, просто, руки задрожали. А потом вытерла рукавом глаза и, постояв ещё совсем немного, встала и подошла к выходу, наклонила голову и поглядела на горы. За ними уж, серою поволокой, подымался рассвет… Перед золотым, крепко бьющим светом подымались горы. Солнце казалось белым-белым и палило, но земля была сырой и ледяной. Было тут и пепелище от костра, уже не пахшее. Зато мороз пах, стоял дымом над озером и становился совсем виден, чуть ударит солнце. Чуть выше, на каменистом голом обрыве, стояла Гермиона и, не мигая, глядела вдаль. Губы у ней чуть дрожали – от слёз. И от воздуха, словно окунувшего её в ледяную воду, у ней так и быть текли слёзы, которые она утирала неловким движением плеча, подымая его. В душе у ней – тепло и пусто. Сердце под джемпером бьётся, но порою думается Гермионе, что лучше бы не надо, пусть не бьётся – нет, жить она хочет, – но чтобы сердце с такою болью колотилось… Позади неё раздался шорох – это из палатки вышел, нагибаясь и глядя прямо на неё, Сириус. Последние слёзы Гермиона вытерла уже пальцами и, дёргая головою вверх, посмотрела на Сириуса, подняла плечи. – Уже пять, – сказала она тихо и, махая рукой, сделала шаг к обрыву. Под ними речка бежала, да вся под белым дымом, под туманом. Сияло над головами солнце – яркое, не грело. Сириус не ответил ничего и молча, но будто бы со вздохом, встал рядом и поглядел на низкое, в облаках небо, из-за которого ясно показывалось солнце. – Брось, Гермиона! Молодая, ну и чего туда идёшь? Она подняла голову и сказала сквозь зубы: – Я должна это сделать ради Гарри. – Чтоб твой труп ему подали? – Хоть бы и так! Пока расходились при солнечном свете облака, слева от лагеря показалась долина и по ней тропа к усадьбе, увитой розами. Они переглянулись. Плечи Гермионы чуть дрогнули, и через них она, лицом на половину в тени, повернулась к Сириусу. И всё-таки дрогнуло лицо у ней, и, хоть она и тут же вытерла, Сириус это заметил. Хотя он и не переменился в лице, но на её лицо он более не смотрел – посвистывая, смотрел в небо, весь как тянулся к нему, на его лицо падала тень. Гермиона вздрогнула и изнутри похолодела, сжала крепкие кулачки и наклонила голову. Злость на саму себя пробрала. Она хотела было ему тут же сейчас признаться в любви – той детской, колючей, но искренней. Но она даже на него не посмотрела. Сегодня они могут погибнуть – смертники. – Ты боишься смерти? – спросил он вдруг тихо. – Плачешь с вечера, не слепой, вижу. – Боюсь, – сказала она так же тихо и с усмешкою, с вспыхнувшим лицо вздёрнула к нему голову. – Но мы на войне. Если надо – я умру. – 2 – Они стояли рядом, плечом к плечу. И Сириус, высовывая и подымая голову, вертел ею в все стороны, и потому на глаза сбилась чёлка. Гермиона молчала, чуть тёплою рукою держала палочку и часто, мелко выдыхала, глядя в основном на плечи Сириуса и немного – на сад за ними. – Подожди… – шепнул он и, почти высунув от усердия язык, наложил на них деземилляционное. И крепко, тёплою рукою схватил за руку, и готовы были побежать… Когда Гермиона чуть слышно, глядя только перед собою и наклоняя голову набок, сказала: – Так как сегодня мы с тобой должны погибнуть, я хочу сказать… Я бы ни за что не сказала этого в ином случае, это не в моих правилах… Я люблю тебя, – выпалила она и, прямая как палка, миг глядя на него, кинулась на шею, чувствуя жаркие, подрагивающие плечи, волосы на своём лице и слыша частое дыхание. Вся красная, она сделала шаг назад и, что-то пробормотав, поглядела ему в глаза и кивнула, опустила голову на грудь. – Пошли!***
В том сражении Гермиона не погибла, хоть запомнила совсем смутно: сердце колотится, глаза бегают и руку её сжимает рука Сириуса. Он не любил её, хоть и относился с симпатией. И Гермиона с призрачною надеждою ждала, что он скажет, что может стоит, что может правда – любовь взаимная. Но он этого не сказал. Лишь с усмешкою навещал на правах друга, когда она лежала в больнице. Гермиона приняла и, смущённая своею дерзостью, больше ни словом не упомянула об этом. Она вернулась в Англию, собралась с мыслями и закончила Хогвартс. С головою ушла в карьеру.4-13 февраля 2021 года
