Ночь с пятницы на субботу

      От скуки дождь заморосил.       Заморосил, а через минуту так залило, что будто в бурю. За окном совсем дурно: мрачно, темно до жути, что даже луны не видно; иногда сверкает так ярко, после чего улица озаряется словно в день ясный, а потом грохочет, будто кто-то там внутри этого ненастья разрывается на части от неминуемой и непредотвратимой боли.       Страшно.       В комнате черно, шумно. Капли бьются об оконное стекло; снова и снова ударяются, словно им боль неизвестна; словно она что-то такое, диковинное, странное, чудное, необычное. Удивительно.       А.       Капли не чувствуют.       Ацуши ворочается. Одеяло тяжелеет, душит. Горло давит. Душно становится. От внезапно наступившей жары дышать трудно; он задыхается, не смея и шевельнуться – тяжело, точно на него сверху легло трое таких же юношей; лишь правая ладонь неконтролируемо сжимается в кулак и в то же мгновение в резко подступившей тряске разжимается.       Накаджима не может встать. Его бросает то в жар, то в холод; капельки пота скатываются по лбу и летят на измятую подушку. Перед глазами плывет – слезы накатывают. От безысходности.       Перед глазами кружит и танцует. Ацуши хотел молиться, чтобы все оказалось лишь одним дурным сном, а сейчас он лишь коротко выдохнет и откроет глаза, вставая, вновь с радостью готовясь встречать новый день.       Глубокий вдох.       За окном вновь сверкает – где-то рядом бьется молния. На миг в комнате побелело; моментально окружающие вещи осветило, а потом как загрохотало, в голове отдавшись чертовым эхом, - неприятно и немного больно. Ацуши дернулся, привстав - одеяло больше не такое тяжелое.       …Отпустило?       – Господи…, – тихо откашливается он; шепча, проводит ладонью по лицу - та до сих пор трясется. Мокрая вся, будто в воду окунулась.

***

      – О, доброго времени суток, Ацуши, – обычная улыбка Дазай-сана даже немного успокаивает. Накаджима улыбается в ответ. Устало и вымотанно.       Юноша стоит прямо перед порогом в одной пижаме и тапочках. Перед ним мужчина в рубашке белого цвета, аккуратно заправленной в светлые песочные брюки, в карман которых тот расположил одну руку, а другой придерживает дверь.       – Заходи.       Он не спрашивает, что случилось. Он знает.       В квартире коллеги удивительно светло. Проходя вовнутрь, Ацуши видит по-прежнему знакомую картину: прямо напротив него стоит большой книжный шкаф, сверху донизу наполненный книгами, журналами да побрякушками: парочкой печатных фотографий с незнакомыми ему людьми, галстук-боло, небрежно распластавшийся по книжной полке, небольшой пузырек «зеленки» да маленькая закрытая черная коробочка с непонятным содержимым. По бокам шкафа, выглядевшего донельзя старинным, несмотря на довольно-таки современный вид квартиры, были расположены зашторенные окна. Стены же абсолютно пустые, что тоже весьма изумляло; на одной из них лишь была полка с парой бумаг и еще одной странной коробкой. Посреди комнаты же находился диван и стоящее напротив него кресло, выполненное в том же стиле, на котором небрежно валялся вязанный клетчатый плед.       Юноша присел на краешек дивана, неловко съежившись.       – Извините, Дазай-сан, что пришел в такой поздний час… – проговорил Ацуши, отводя взгляд. Он чувствовал безумный стыд и вину, позвонив среди ночи собственному коллеге и начав хрипеть мертвым голосом: «Дазай… простите...»       Ну, что ж, тогда Осаму и вправду пришлось напрячься. Благо – они соседи. Буквально последняя квартира в их межквартирном коридоре – жилище Ацуши, потому и ждать пришлось совсем недолго.       – Ладно, Ацуши, брось. – он улыбается так, по-кошачьи. У юноши будто камень с плеч. – Может, тебе чаю?       – Если можно, – Накаджима переводит взгляд в сторону мужчины и давит облегченную лыбу. Да, сейчас от чая он с удовольствием не отказался бы, ведь чай, что варит Дазай при их ночных посиделках, по-особенному вкусный.       В небольшом чайничке медленно-медленно, сея за собой темные краски, чаинки летают с одного угла на другой, кружась в танце с кипятком. Шелестит полиэтиленовая упаковка от свежих пряников, купленных Осаму пару часов назад, а затем комкается с неприятным, режущим бедные уши звуком и летит куда подальше в мусорное ведро, благо, не пролетая мимо.       Обычный черный чай, казалось, не может быть таким приятным на вкус. Ацуши пьет без сахара, потому что не предлагают, но все равно доволен. И удивлен. Перед ним кресло, на котором восседает хозяин квартиры, попивая чай, параллельно читая книгу; между креслом и диваном находился небольшой круглый журнальный столик, на котором возвышались пустая крохотная вазочка тусклого серого цвета и тарелка с пряниками.       – Дазай-сан, могу я попросить вас кое о чем?       – О чем же? – мужчина поднял взгляд в сторону Накаджимы, который, завернувшись в его плед, аккуратно держал теплую чашку обоими руками, поддерживая ее за донышко одной, а другой за ручку.       – Можете почитать вслух? – юноша чувствовал, будто сейчас под землю провалится от накатившего стыда. В конце концов: он больше не ребенок.       Хотя, даже будучи маленьким, тот всегда хотел почувствовать то, что чувствуют дети, когда им читают на ночь родители… И именно из-за таких мыслей сейчас Ацуши было немного тревожно. Это чувство пугающе появляется само по себе; сдавливает грудь до не очень приятного ощущения, а для полной чудесной картины появляется навязчивое и неконтролируемое желание искусывать губы.       Осаму даже немного удивился. Но спрашивать не стал; также, ничего не говоря, перелистнул заново до первой страницы, что весьма изумило Ацуши, и начал донельзя вкрадчивым баритоном, слово в слово, свое чтение.       За окном вновь сверкнуло, кажется.       Страницы шелестят в гармонии с тоскливо постукивающим в окна ливнем, просящимся будто к ним, вовнутрь, когда Ацуши безумно клонит в сон. Болезненным напоминанием в голове всплыла непонятная картина того, что случилось около двух часов назад под глухие удары молний и нечистое постукивание капель. Из уважения к своему коллеге тот держится из-за всех сил, потому что его чертов голос – абсолютно что-то необъяснимое, завораживающее до мозга костей и… успокаивающее.       Но, что и следовало ожидать, отвлекшись, Дазай заметил, что юноша крепко-крепко спит, свернувшись калачиком. Опустив книгу на журнальный столик, тот коротко выдохнул, потянулся, да снова бросил взгляд на Накаджиму. Подойдя поближе, мужчина аккуратно стянул плед с него, а затем снова бережно накинул – больно искрутился весь. Потом отлучился, чтобы выключить свет, и сел уже на диване рядом, продолжив читать вслух чуть тише.       Когда времени стало около девяти утра, на улице посветлело, придало краски новому апрельскому утру, на смену тучам пришло солнце по-весеннему теплое; за окном город снова ожил: кто-то спешил на работу, кто-то – гулять, блуждая по широким йокогамским улицам, а кто-то предпочитал оставаться дома.       Субботнее утро по-особенному хорошее.       Ацуши лениво протирает глаза, просыпаясь в теплых, нежных объятиях хозяйского шерстяного вязанного пледа, утыкаясь носом и щекой во что-то донельзя мягкое. Спросонья перед ним все вновь плывет да летает; лишь луч солнечный, что светит из окна прямо в сторону юноши, беспощадно слепит глаза. Накаджима ощущал неимоверное спокойствие в ту минуту. Ему было так тепло и благостно, что хотелось свернуться калачиком, сказав: «Всем до скорого… никогда!», а затем уснуть навечно, забывшись. Забыв работу, прошлое, свои неудачи и глупости.       Хотя разум его был сбит с толку, он четко ощущал, что его голову что-то придерживает; аккуратно лежит на макушке, не дергаясь и не показывая никаких признаков жизни, кроме неимоверного тепла, только что разнесшегося маршем мурашек по телу, заставляя плечи приятно поежиться и принять более удобное положение, из которого выходить и подавно не хотелось.       Впрочем, никто его и не вынуждал.       – Спи, Ацуши, – томно тянется откуда-то сверху, хотя кажется, будто голос, тот манящий, глубокий и уставший, звучит отовсюду, а может совсем нигде и никогда. – Субботние утра предназначены именно для этого.       И в это же время что-то лежащее у него на голове, пошевелилось, забралось в светлые волосы, аккуратно то-ли перебирая, то-ли ласково и совсем непринужденно поглаживая. Медленно-медленно. Сонно.       Эта ситуация, быть может, казалась такой нелепой, забавной со стороны, но Накаджима действительно чувствовал что-то интересное, необычное, и уж точно всерьез.       Быть может, юноша ощущал странно-мягкое ощущение… ужасного… комфорта? Да, именно. Это был комфорт. Ему было комфортно. Просто до чертиков.       – Ну тогда… Сладких снов, Дазай-сан? – и таким же странно-мягким тоном, заспанно протянул он, снова утыкаясь мужчине, оказывается, в покрытое теми же светлыми брюками бедро.       – Сладких снов.       Закрывая глаза, тот даже и думать не хотел, что засыпает на коленях своего наставника, что держит руку на его голове, заставившего уснуть его в девять утра одной апрельской субботы. Такие дела.